Интересно, если «Русский балет» — это бренд, означает ли это, что его можно подделать точно так же, как кроссовки, телефоны или сумочки? Я думаю об этом, пока наш автобус движется по главной магистрали, идущей от Пекина в южном направлении.

Уставшие после восьмичасового перелёта артисты дремлют, вяло развалившись на жёстких сиденьях. Строгая иерархия закрепляет передние места за солистами и руководством. Они могут занять оба кресла сразу, пока все остальные ютятся в глубине салона. На горизонте торчат чьи-то задранные кверху ноги в потрёпанных чунях. Проход до отказа завален чемоданами.

Приклеившись лбом к дребезжащему оконному стеклу, я пытаюсь побороть сон и вглядываюсь в непривычный урбанистический пейзаж. Вдоль трассы плывут полуразрушенные трущобы и новостройки, развешанное во дворах бельё и гигантские торговые центры, красные фонарики и неоновые вывески модных заведений. Водитель, очевидно, на своей волне: дорога абсолютно свободна, но он отчего-то сыпет угрозами в асфальтированную пустоту, яростно сигналит и размахивает руками. Кого он там ругает? Успокоить его не удаётся даже нашему переводчику.

Иллюстрации: Анастасия Петрова

Населённый пункт, к которому мы приближаемся, по китайским меркам можно отнести, скорее, к деревне, чем к городу. Всего около четырёхсот тысяч жителей. Выговорить и уж тем более запомнить его название выше моих сил. 

Отель. Возле лифта выстраивается бесконечная чемоданная очередь. Чтобы не терять время (до отъезда в театр всего пара часов), мы с моей соседкой Яной тащимся на третий этаж по лестнице пешком. 

Номер ледяной. В Китае нет системы центрального отопления. Единственный источник тепла в помещении —  обычные кондиционеры. Врубаем на полную. Включаем чайник. Заливаем лапшу кипятком. С грустью поглядываю на дно бумажного стаканчика. Вспоминаю, как одна моя преподавательница рассказывала о своих гастролях с Большим театром в cоветские времена: они тогда в электрических чайниках варили картошку, которую везли с собой еще из самой Москвы. Понимаю, что у нас всё не так уж и плохо.

Пока лапша разбухает, наполняя комнату специфическим запахом дешёвой еды, иду в душ, стараясь не обращать внимание на очень странную интерьерную особенность китайских гостиниц: почти во всех них стена, отделяющая ванную от спальни, прозрачная. 

Театр, в который нас привозят, кажется слишком громадным для столь небольшого городка. Необъятный космический корабль стоит на отшибе в окружении бескрайних просторов не останавливающейся ни на минуту стройки. Высоченные подъёмные краны царапают небо, посылая на верхушки небоскрёбов детальки железобетонного конструктора. Многоэтажные скворечники, усыпанные чёрными квадратиками окон будущих квартир. Скоро там зажжётся свет, и тысячи китайских семей будут вечерами с надеждой смотреть из них в светлое социалистическое будущее.

Внутри театр ещё более ледяной, чем номер в отеле. Накалившийся электрический обогреватель, как вечерний костёр в пионерском лагере, собирает вокруг замерзших людей. Всей гурьбой тянем к нему руки. 

Надев на себя рабочее трико, купальник, штаны с начёсом, гетры, футболку и лёгкий пуховик, отправляюсь искать место для класса.

Моё замороженное, измученное крепатурой тело, кажется, ещё до конца не осознаёт, что происходит. Распластываюсь в рогатку на полу. Приятно хрустят позвоночник и бёдра. Под коленкой щёлкают неразмятые связки. Подавшись вперёд, разворачиваю суставы и перекатываюсь на живот. Постепенно волшебное тепло разливается по оттаявшим конечностям. Болезненная ломка отпускает. Чувствую бодрящий приток энергии и судорожно напрягаю возбуждённые мышцы. Хорошо, как от «потягушек» после безмятежного здорового сна. Лежу так какое-то время, неподвижно, полностью расслабившись от удовольствия.

О станках и  профессиональном линолеуме на гастролях остаётся только мечтать. Теснимся всей труппой, как воробушки на проводе, у железной балки где-то в глубине кулис. Кто не умещается, держится рукой за стеночку неподалёку. Под ногами — бетон, устланный тонким и скользким материалом. Канифолим обувь до скрипу.

Плие. Тандю. Жете. Ронд де жамб партер. Фондю. Анлер. Пти батман. Адажио. Гранд батман. Отстрелялись.

Сценическое покрытие чуть лучше. На «середину» перемещаемся туда. До больших прыжков доходят только большие энтузиасты.

Длительный перерыв и неожиданное возвращение к танцу вывели мой организм из строя. Мышцы не слушаются и предательски заворачиваются, но я упрямо продолжаю направлять их в нужную сторону. Подстёгивает и директор театра, которая обещает поставить меня во второй и четвёртый акты.

«Сиссон, сиссон… «Умывание» четыре раза, сиссон, па-де-ша, сиссон, па-де-ша, «умывание» два раза… Бег… Коридор… Одиннадцать шагов, вытянули, перешли… Клин… Плавание в арабеск…», — вполноги повторяю порядок, как «Отче наш».

Пробегая мимо стола, заставленного коробками со сдобными  булками и фруктами, хватаю себе и Яне парочку мандаринов. В гримёрке висят плазменные экраны, на которых видна вся сцена. Ведущая солистка проходит вариацию из белого па-де-де. Балерина, педагог, выпускница факультета международных отношений и просто красавица. Длинные руки и ноги позволяют ей гармонично заполнять тягучую музыку Чайковского, избегая резких переходов от одного шага к другому.  Определить её возраст почти невозможно: умный взгляд взрослой женщины в сочетании с девичьим точёным силуэтом.

Возраст остальных членов труппы колеблется в диапазоне от семнадцати до сорока лет: молодёжь, для которых это первые в жизни гастроли, и бывалые артисты, уже неоднократно исколесившие весь свет. Многие получили или получают высшее образование, вовсе не связанное с хореографией. Одна девушка, например, работает экономистом в банке. Другая учится на факультете искусствоведения в престижном университете, третья освоила профессию журналиста в школе телевидения… Труппу сколачивали в Москве, но «столичных» в ней, от силы — четверть. Многие подтянулись из разных уголков России и из-за границы: в составе числятся артисты из Чувашии, Бурятии, Алтайского края, Краснодара, Воронежа, Самары, Белоруссии и Молдавии.

Пытаюсь реанимировать свои накладные ресницы, отдирая от них остатки засохшего клея. Затем старательно рисую глаза чёрным карандашом. Параллельно то и дело отвлекаюсь, чтобы кого-то застегнуть. Стрелки, как всегда, получаются кривые и неодинаковые. Пускай, издалека не видно! Обильно штукатурю скулы румянами. Иначе лицо будет похоже на недожаренный блинчик. Губы закрашиваю яркой помадой. Ещё немного шпилек и лака для волос. Закрепляю искусственные бордовые цветы вокруг пучка. Всматриваюсь в зеркало. Оттуда на меня глядит лупоглазая кукла.

Третий звонок. Едва слышны первые аккорды увертюры. Занавес всё ещё опущен. Солист «пробует» сцену. Прыжок, ещё один, пируэт. Девочки начинают снимать с себя «разогревку», недовольно морщась от холода. Кто-то спешно крестится. 

Увертюра становится все громче. Артисты неторопливо рассасываются по кулисам. В центре авансцены Шут. Чёрно-белая шапочка с бубенцами нервно позвякивает. Готовясь начать, он машинально меняет сосредоточенность на маску-улыбку, за которой всё ещё проскальзывает лёгкое волнение. 

Наконец, под торжественные фанфары сквозь разомкнутые полотна увесистого занавеса на сцену врывается ослепительный белый свет. Через узкую щёлочку вижу зрительный зал. Размытое тёмное пятно. Оно дышит, ждёт, предвкушает, следит за каждым движением. У самого края сцены толпится шумная орава «маленьких императоров». Живая сказка очаровывает балованных китайских детишек. Вот-вот вся это гурьба заберется на рампу. Их никто не прогоняет.

Принц тщательно скрывает нечеловеческие усилия за восторженным взглядом. Отбегая на диагональ спиной к зрителю, он тяжело выдыхает, шепчет что-то себе под нос. Кордебалет вполголоса переговаривается, на автомате грациозно жестикулируя по тексту. Мозг отключается. Срабатывает мышечная память… 

— Со спектаклем, девочки! 

— Со спектаклем! — взмыленные артистки обнимаются и поздравляют друг друга, с блаженством стягивая с себя ненавистные “пальцы” и колючие лебединые “уши”.

 Уже собираемся уходить. Вдруг на сцену изо всех углов начинают стекаться радостные зрители, вооружённые мобильными фронталками. Немного шокированные таким нашествием, мы несколько минут терпеливо позируем китайцам, пока сотрудники театра не прекращают это безумие.

Через час я уже смотрю на космический корабль из окна уже родного автобуса.

 — Давай, балерина, прыгай! — подгоняет своего коллегу Юра, пока тот пытается перелезть через баррикады из чемоданов и театрального багажа. 

Кто-то до сих пор копошится в гримёрке, кто-то докуривает заслуженную сигарету. Когда все в сборе, проводим традиционную перекличку. Никого, вроде бы, не забыли. 

Мы долго кружим по городу. По ту сторону стекла мелькают светящиеся иероглифы. Тишину вымерших улиц изредка нарушают жужжащие мопеды, нагруженные объёмными тюками. 

Приехали. Оказывается, принимающая сторона решила устроить нам праздник. Опершись на чью-то сильную руку, осторожно спрыгиваю со ступенек автобуса и вижу перед собой следующую картину: возле входа в ресторан стоит толпа сотрудников и каких-то зевак. Официанты в длинных красных фартуках, выстроившись в две шеренги, приветствуют нас лучезарными улыбками. Суетливый фотограф шныряет между нами, орудуя громоздкой фотокамерой. Сопровождаемые приветственными криками, мы со странным ощущением двигаемся к дверям. 

В уютном зале уже накрыты несколько столов, играет китайская народная музыка. Хозяин при полном параде встречает труппу, словно мы приехали с важной дипломатической миссией, очень эмоционально выражает отдельную благодарность руководству. 

Блюдо, которым нас угощают, называется «Хого». В центре стола ставят общий кипящий котёл, рядом — тарелки с ингредиентами: мясо, рыба, овощи, зелень… Сам выбираешь, что тебе нравится, сам варишь, сам ешь. Для китайцев это даже не ужин, а целый ритуал, который служит не только для утоления голода, но и для сближения людей в процессе общения.

Мой выбор падает на тофу. Что-то знакомое и проверенное. Только цвет только немного смущает. Это не привычный белый, а какой-то коричневато-красный. Отламываю сырой кусочек, вроде бы ничего. Студенистые кубики без запаха и вкуса. С пряным соусом и зеленью они кажутся мне вполне съедобными.

Это уже потом я узнáю, что это был вовсе не красный тофу, а свернувшаяся свиная кровь…

Музыка затихает. Хозяин ресторана берёт в руки микрофон и с помощью переводчика чеканным голосом закатывает пафосную речь о том, как прекрасны две процветающие страны-соседки, как важен культурный обмен между ними и как здорово, что ими управляют такие великие личности. Заочно пожелав им обоим долгих лет жизни и крепкого здоровья, под всеобщие аплодисменты китаец опрокидывает рюмашку рисовой водки. А столы, тем временем, пустеют…

Зарывшись в пледы, лежим с Яной на кроватях в номере. Она листает фотографии своей годовалой дочки, которая ждёт её в Москве. 

— Как же я скучаю. Смотри, — протягивает мне телефон, с экрана которого на меня смотрит смеющаяся розовощёкая малышка. Не в силах устоять перед её обаянием, я невольно улыбаюсь в ответ. 

Пока я пытаюсь уснуть, высунув нос из-под нагретого одеяла, мое сознание под назойливый мотив полонеза из первого акта погружается в мысли о туманном и полном неопределённости будущем…

Вторую главу приключений Анастасии Лазаренко в Китае читайте в статье «Гастроли. Часть Вторая».