Первую главу приключений Анастасии Лазаренко в Китае читайте в статье «Гастроли. Часть Первая».

В который раз ловлю себя на мысли, что точно не помню, в каком городе только что проснулась. На улице вновь пиликает надоевшая мелодия поливальной машины. Детская песенка о счастливом мире, в котором всегда светит солнышко, зеленеет травка и все довольны. В окне — серое пасмурное небо, лысые деревья и нашпигованные людьми кирпичные коробки. Моя дурацкая привычка вставать в шесть утра, кажется, начинает раздражать Яну. Лежу тихо, боясь пошевелиться и разбудить её.

— Она уже встала… Чего тебе не спится-то? — Яна сонно бормочет из-под одеяла.

Бесшумно опускаю босые стопы на потертый ковролиновый пол и топаю в ванную. Смотрюсь в зеркало. Сине-фиолетовые круги под глазами говорят сами за себя. Щёки впали. Жаль, что только щёки, а не другие части тела. Пересушенное кондиционерами лицо покрылось белыми чешуйками. Беру у Яны баночку крема с кокосом на этикетке и надписью на тайском. Густо обмазываюсь им, так что кожа моментально разглаживается и поблёскивает.

Это уже потом я узнáю, что крем тот был для пяток…

Ловим такси с горящей зелёной шашечкой (значит, свободно). Как сказать китайцу, что нам нужно в заповедник?  

— Panda! Panda bear! — Яна тщетно пытается объяснить по-английски. Водитель глупо улыбается и разводит руками. Наконец, какая-то искра понимания проносится в его взгляде. Надувает щёки, руками изображает огромную голову:

— У-у-у? М?

— А-а, — еле сдерживая смех, активно киваем в ответ.

Такое впечатление, что правила дорожного движения в Китае существуют чисто для галочки. Преобладает интуитивное вождение, когда автомобилисты и пешеходы как-то телепатически договариваются между собой о будущих манёврах, а светофоры им в этом деле только мешают.

Крупнейший заповедник панд находится на их исторической родине — в городе Чэнду, столице провинции Сычуань. Большая часть парка засажена бамбуком. Вольеры без клеток. Просто огороженная часть леса, куда ленивым мишкам приносят еду. Судя по их довольному виду, они вовсе не против тут находиться, ведь в дикой природе таким чувствительным флегматикам выжить непросто. Впрочем, не так уж они неповоротливы, как кажутся. Лежит себе спокойно на травке толстенький безобидный самец, пожёвывая свежий бамбуковый стебелёк, а потом вдруг как подскочит и за пять секунд как заберётся на десятиметровое дерево! Такого ловкого трюка от него точно никто не ожидал!

Тут же расположен институт по изучению и сохранению этого уязвимого вида животных. Проведя около двух часов в заповеднике, возвращаемся обратно. Чтобы сэкономить, садимся на маршрутку и, естественно, приезжаем не туда.

Иллюстрации: Анастасия Петрова

Стоим у дороги и совершенно не ориентируемся в пространстве. Я ковыряюсь в сумке в поисках визитки отеля и понимаю, что попросту забыла её взять. Мобильная связь не работает — российские симкарты не действуют на территории Китая. Предлагаю зайти в ближайший магазин, чтобы попросить о помощи. Китаянки вежливо улыбаются и что-то лопочут на своём. Затем одна из них суёт мне в руку трубку. Оттуда голос на английском предлагает оформить какой-то тариф. Не совсем то, что мне сейчас нужно! Уходим ни с чем.

В момент наивысшего отчаяния вдруг замечаю, что мой телефон внезапно словил вай-фай. Посреди почти безлюдного тротуара. Уровень сигнала высокий, пароля нет. Долго не думая, быстренько строчу сообщение в Вичате китайскому мальчику, нашему работнику сцены, с просьбой прислать мне адрес отеля. Отправлено. На радостях прыгаем с Яной и смещаемся куда-то в сторону. Сигнал полностью исчезает, а ответ ещё не получен. От безысходности ворчим друг на друга в поисках виноватой. Пытаясь исправить ситуацию, хожу туда-сюда со смартфоном, точно с металлоискателем, и, как только становлюсь ровно на то же самое место, снова вижу светящийся белый треугольничек. Тут же приходят какие-то иероглифы. Видимо, адрес. Тормозим такси и через полчаса высаживаемся перед знакомым мрачноватым фасадом с надписью «Мотель 168». Такое название уж могли бы и запомнить.

Есть слабое предположение, что те двадцать квадратных сантиметров были местом пересечения с параллельной реальностью, где в тот момент какие-то иные существа щедро раздавали интернет-трафик. Как бы то ни было, хорошо, что мы потерялись именно там.

За ужином продолжаем исследовать региональную гастрономию Поднебесной. Открываю пластиковую вакуумную упаковку тофу, купленного за два юаня в магазинчике за углом. Достаю парочку слипшихся резиновых пластинок и кладу себе в рот. Через секунду из моих глаз начинают литься слезы. Язык немеет и покалывает. Шмыгаю носом, как от простуды, но не сдаюсь. Это какая-то недосягаемая острота! Внутри по пищеводу и до самого желудка тофу сжигает всё на своем пути. Сразу становится жарковато. Вытираю мокрые глаза шершавым кулаком и запиваю всё это дело сладковатой водичкой с длинным составом. Похоже, этой ночью плед мне не понадобится.

Утром выясняется, что не все из нас трезвы. Светотехник здорово перебрал и не в состоянии даже сидеть. Кое-как его погружают в автобус. Прямо на соседнее кресло, справа от нас с Яной. Стараюсь не смотреть в эту сторону, ибо стекающие из его рта слюни вызывают у меня приступ тошноты. Несколько раз тормозим на заправках, чтобы привести его в чувства. По приезде в аэропорт, обмякшего светотехника укладывают на тележку для багажа и катают по всему терминалу, как груз особого назначения, пока он не начинает подавать признаки жизни. Удивительно, что за всё это время ни один полицейский даже не смотрит в нашу сторону, а посмотреть там действительно есть на что.

Когда впервые вижу Шанхай, про себя восклицаю: «Да это же какой-то Восточный Париж!». Оказывается, его и правда так называют. Аккуратные улочки, изящная архитектура, фруктовые лавки и кондитерские на каждом углу. Меня немедленно охватывает щемящее чувство ностальгии. На его волне пишу рождественское поздравительное письмо своей преподавательнице во Францию. Читая её трогательный ответ, понимаю, что, скорее всего, мы больше никогда не увидимся. От этого становится немного тоскливо.

По пути в магазин нам попадается то, что мы так долго везде искали: уличные шашлычки! Внимательно изучаем ассортимент. К нашему глубокому разочарованию, ничего мерзкого и экзотического не находим. Разве что санитария под вопросом. Мангал стоит в двух метрах от пыльной дороги. Всё готовится на открытом воздухе.

Высокий китаец модельной внешности в грязных шлёпанцах с повязкой на голове поливает дымящееся мясо водой из пластиковой бутылки. Рядом на раскалённой решётке томится огромный баклажан. Парень жарит его целиком, ювелирно надрезав вдоль и дерзко посыпав специями. Налитой овощ, истекая соком, буквально на глазах уменьшается в размерах. Не в силах пройти мимо, покупаем у симпатяги по шпажке нанизанных стручков зеленой фасоли.

Брезгливо отодвигаю тяжеленную засаленную пластмассовую штору на входе в супермаркет. Зачем они вешают их на двери?

В отделе рыбы стоит открытый аквариум с живыми жабами. Тёмно-зеленые пучеглазки, высунув из воды свои склизкие головы, таращатся на покупателей. Боюсь приближаться, как бы не прыгнула мне на голову.

Стенды забиты неисчислимыми сортами чая, рисовым печеньем, тухлыми «столетними» яйца, чипсами с невообразимыми вкусами, маринованными куриными лапками, соевыми сосисками, солёными нори… На лапшу стараюсь не смотреть. Покупаем нечто, напоминающее халву. От привычной нам — одно название: здешняя представляет собой ореховую муку, смешанную с несладкой сахарной пудрой. Не липкая, а сухая, как детская молочная смесь, и рассыпается, словно песок.

Это уже потом я узнáю, что всухомятку она превращается в опасное орудие убийства, поперхнувшись которым, можно запросто задохнуться…

Яна снова мчится в детский отдел. Я плетусь следом. Безучастно расхаживая между рядами с ползунками и распашонками, натыкаюсь на стенд игрушек и на самой нижней полке в куче самых непривлекательных мягких зверушек вижу Его. Крошечный медвежонок-панда с плоской мордашкой и куцыми лапками. Умещается на ладони. Как долго он тут валяется? Белая шёрстка уже давно не белая, но я не могу не купить его. Он ждал именно меня, я в этом абсолютно уверена.

— Я назову его Тимбудон! — кричу в порыве озарения. Как-то так звучит по-китайски выражение «Я не понимаю».

Теперь в номере мы живем втроём.

После спектакля идём на поиски ресторанчика, где можно было бы съесть «что-нибудь без мяса». На часах полночь, но когда это нас останавливало? Наш техник Серёжа предлагает свою помощь и ведёт нас в якобы «самое классное место в округе».

Заходим. Ну, так себе кафешка. Не очень чистые столики, попахивает кислятиной. Персонал, конечно же, по-английски не говорит. Какое-то время пытаемся объяснить, что нам нужно, но официанты просто улыбаются и пожимают плечами.  После длительных безрезультатных переговоров Серёжа решается пойти на крайние меры. Заняв исходную позицию и изобразив на макушке рога, он вдруг начинает истошно мычать, затем смачно хрюкать, отрывисто кудахтать… Китайцы, замерев, молча наблюдают. Улыбки постепенно сменяются выражением полного недоумения. Мы с Яной, честно говоря, тоже пребываем в лёгком ступоре.

— Вот это всё, короче, «ноу», «ноу»! —  завершает своё выступление он и нетерпеливо смотрит на ошарашенных официантов.

После продолжительной паузы один из них, кажется, догоняет. Несмело подходит к меню и вопросительно указывает пальцем на картинку, где изображено блюдо с лапшой и фрикадельками.

— Да нет же, ёлки! —  кричит расстроенно Серёжа.

— Так, всё, мы уходим! — Яна не выдерживает и тянет меня к дверям.

Побродив по району, заходим в ещё более подозрительное кафе на два стола и  собираем себе горячий малатан из какой-то травы.

В свой долгожданный выходной отправляемся смотреть на знаменитую шанхайскую телебашню. В метро петляем, как в лабиринте. Перед посадкой в вагон китайцы послушно выстраиваются в очередь, никто не грубит и не толкается. Все поезда современные и чистые. На стеклянных перегородках у края платформы нарисованы анимешные человечки: старушка, беременная женщина, ребёнок, мужчина с костылём и просто мужчина в костюме. Последний сбивает меня с толку.  

Вот она. Футуристическая конструкция подпирает атмосферу острым шпилем. Говорят, наверху стеклянный пол, стоя на котором ты будто паришь над городом. С наступлением темноты металлическая оболочка переливается яркими разноцветными огоньками. Из соседнего торгового центра класса люкс по-королевски выплывают местные модницы, одна краше другой. Следом за ними — их спутники, увешанные пакетами из бутиков топовых марок. На иностранцев в Шанхае не смотрят, как на инопланетян. Никто не фотографирует исподтишка и не тычет пальцем.

Спускаемся к набережной. О мышино-серую гладь равнодушного гранита настойчиво плещется тёмно-синяя гуашь, а вдали бессонно топорщится подсвеченный архитектурный ансамбль элитного района Пудун…

Мне досталась третья верхняя полка. Взбираясь на неё, испытываю что-то вроде гордости за РЖД. Фишка китайского плацкарта состоит в том, что постельное бельё выдается только один раз — на начальной станции. То есть, если садишься где-то в середине пути следования состава, есть вероятность, что на своём месте будешь вдыхать едва уловимый аромат парфюма или несвежих носков предыдущего пассажира.

Вдоль окон прикреплены откидные сидушки со столиками. Под ними — жестяные чашки то ли для мусора, то ли для плевков. Пейзаж за окном чем-то напоминает российский юг. Только поля не пшеничные, а рисовые.

Внимательно осмотрев полку на наличие чужих волос, укладываюсь на неровный матрац. До плафона рукой подать. Гляжу вниз — кружится голова. Пол усеян одинаковыми белыми тапочками с логотипом недавно покинутого нами отеля. Звуки приглушённые, как в изоляторе. Ближайшие семнадцать часов придётся провести здесь.

— Ну, чё, пацаны, достаем машину времени? — ребята, с которыми мы делим этот закуток, лезут за первой припасённой бутылкой китайского бренди сомнительного качества. Шуршат пакеты с перчёнными орехами. На другом конце вагона пир уже в самом разгаре. Оттуда доносится громогласный хохот. Мимо нас, пошатываясь,  прогуливаются раскрасневшиеся солисты в трениках.

Достаю свою машину времени — плюшевую маску для сна — и через какое-то время под бряцание стекла и житейские байки соседей погружаюсь во мрак.

В Шеньчжене очень жарко. Приходится выворачивать свой чемодан наизнанку. Пуховик и сапоги — на дно, кроссы и футболки — на поверхность. Больше никаких языческих плясок вокруг обогревателей в театре.

Пополнив запасы сочных апельсинов, возвращаюсь в номер. Яна спит, а меня разбирает любопытство: хочу хоть немного осмотреть город. Точно знаю, что где-то рядом порт, но не рискую идти на его поиски в одиночку. Ограничиваюсь нашим кварталом.

Отсюда до Гонконга можно добраться на метро где-то за час. Но времени совсем нет. Слоняюсь по душным переулкам под пристальными взглядами загорелых лавочников и случайно выхожу к какому-то парку, коих здесь немерено.

Воздух настолько влажный, что один вздох заменяет глоток воды. Мои волосы за считанные минуты тяжелеют и переливаются, как после дорогостоящего сеанса в СПА-салоне. В прохладной беседке из неизвестных мне растений молчаливо играют во что-то за деревянными столиками местные дедушки. Пруд затянут ряской, поверх которой, как розовые жемчужины, рассыпаны распустившиеся лотосы.  На детской площадке яблоку негде упасть. Заботливые мамаши стерегут своих чад на лавках в сторонке.

Выбирая место для привала, вспоминаю, что через несколько дней мне снова придётся на полгода превратиться в шерстяную капусту, поэтому усаживаюсь на зелёный холмик под самым пеклом. Жадно впитываю палящие солнечные лучи.

«Да… За сорок лет из глухой рыбацкой деревушки в тридцать тысяч жителей стать процветающим мегаполисом с населением в десять миллионов человек, крупнейшим промышленным центром, где производят львиную долю всей нашей бытовой техники и электроники, великолепным курортом… Мощно.  Китайцы, в чём ваш секрет?..»

Посмотрев на часы, в последний раз окидываю взглядом этот чудный парк и, стараясь сохранить его в памяти, бреду в отель.

Сидя в гримёрке перед спектаклем, слышу какие-то девчачьи вопли. Мимо открытой двери пробегают незнакомые люди. Оказывается, наша труппа в Шеньчжене пересеклась с коллегами из другой труппы, которые возвращаются в Россию через Китай после полугодовых гастролей в Австралии и Новой Зеландии.

В зависимости от сезона и репертуара театра, гастроли могут длиться от нескольких дней до нескольких месяцев. Самыми популярными направлениями у частных российских коллективов по-прежнему остаются Китай, США, Мексика, Австралия, Бразилия, Испания. Частенько балет возят в Италию, Францию, Великобританию, Германию, Восточную Европу. В особых случаях бывают гастроли в ЮАР и Японию, например. Ну и, конечно, по России. От Калининграда до Владивостока.

После «зелёнки» нас, как вышедший из надобности реквизит, закидывают в жуткий отель безо всякой связи с цивилизацией. Чтобы хоть как-то развлечься, включаем с Яной телевизор.

Не понимая ни слова, долго смотрим любовный сериал. Забавно, что все актёры одеты в национальные костюмы, при этом фильм вроде бы не исторический. Переключаем канал. Попадаем на какую-то гипнотическую передачу, в которой дети во главе со взрослыми воплощают на сцене больные фантазии организаторов. То они превращаются в наполненный пчёлами улей, то в картошку фри, то в морские водоросли. На следующем канале идёт мультфильм про хитрых медведей-соседей и коварного злодея-дровосека, между которыми разворачиваются настоящие стратегические войны за лесные территории. Не успеваем втянуться, как вещание резко прерывается и на экране появляется изображение просторного зала, заполненного серьёзными людьми в деловых костюмах. Впереди за тумбой стоит спикер, на фоне развевается государственный флаг. Начинается прямая трансляция заседания Коммунистической партии Китая. Возмущённая таким бесцеремонным вторжением в моё сознание, хватаюсь за пульт, но, нажав на кнопку, понимаю, что картинка не меняется. Повторяю попытку. Снова, и снова, и снова… Десятки каналов по всей стране показывают одно и то же. Съезд Коммунистической партии Китая.

«Зелёнка» — проф. жарг. крайний гастрольный спектакль.

Гастрольный тур — увлекательная книга со своей завязкой, кульминацией и эпилогом, и теперь, сидя в самолете, я пишу послесловие и размышляю о том, что произошло за этот месяц.

Говорят, «гастроли — это маленькая жизнь». Тогда, может быть, и жизнь — это маленькие гастроли? Мы все, жертвы обстоятельств, трясёмся в тесном автобусе, которым, кажется, управляет сумасшедший. Кому-то повезёт сесть на передние места и наслаждаться живописными видами из окна, а кто-то вынужден, поджав колени, любоваться затылками в битком набитом в хвосте. Кто-то смирился со своей незначительной партией и просто честно отрабатывает положенный кусок, а кто-то всё ещё тешит себя надеждами на более достойные роли. Вся наша жизнь — это как переезд из одного отеля в другой. В каком-то из них тепло, но гадкие завтраки, в другом — вкусно кормят, но неудобная постель. Таскаешь за собой сундук со скромными пожитками, всё ждёшь чего-то, то ли гонорара, то ли похвалы. В жизни, как и на гастролях, мы можем знать лишь примерный маршрут, потому что иногда приходится делать незапланированные остановки из-за какого-нибудь пьяного светотехника. Нам всем приходится терпеть друг друга, несмотря ни на что, потому что эти гастроли делают нас, случайных попутчиков, членами одной большой семьи…

— Да уж, и это люди искусства, — бурчит проходящая мимо меня стюардесса.

Слегка приподнимаюсь, чтобы посмотреть, что её так возмутило. Компания артистов, богемно рассевшись прямо на полу, вопреки всем правилам поведения на борту, весело отмечает окончание поездки. С улыбкой смотрю на ребят и понимаю, что эти несколько часов в небе — последнее, что нас объединяет. Совсем скоро мы расстанемся. С кем-то, увы, навсегда, а с кем-то до очередных репетиций. О ком-то буду вспоминать потом долгие годы, а кто-то забудется уже на следующее утро. Теперь, когда финал этой истории так близок, понимаю: мне жаль, что всё это закончилось. Отворачиваюсь к иллюминатору.

По вершинам горного хребта, похожего на скомканный лист крафтовой бумаги, тянется тонюсенькой змейкой Великая Китайская стена. Двенадцать городов, около двадцати переездов и семнадцать спектаклей позади. Нащупываю тяжёлую металлическую бляшку, туго затягиваю ремень, с чувством облегчения откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза.