«В Европе в те дни мы считали вино столь же полезным и естественным, как еду, а кроме того, оно давало ощущение счастья, благополучия и радости. Вино пили не из снобизма и не ради позы, и это не было культом: пить было так же естественно, как есть, а мне – так же необходимо, и я не стал бы обедать без вина, сидра или пива».

Хемингуэй, конечно, говорил о Париже, как о празднике, который «всегда с тобой» в одноименном романе, но каждый, кто прочел роман, ловит себя на мысли, что праздника не будет, как «кина без электричества», если убрать из произведения всё его «вино». Даже если убрать Париж – атмосфера останется, но трапезы и возлияния убрать решительно невозможно – тогда не останется ничего. Хемингуэевские хмельные зарисовки – совершенно неповторимы, они нужны не просто «для аппетита» или утоления читательской жажды любознательности, не ради праздного желания выставить напоказ гедонистический эстетизм своей молодости, как часто бывает у других авторов.

Хемингуэй вводит в свою трапезу каждый напиток совсем не просто так… Не потому, что в барной карте ресторана не было лучшей альтернативы, или ему нечем было за неё уплатить – хотя и эти обстоятельства имеют философскую подоплеку, но главное у Хемингуэя – то, что каждый прием горячительного здесь и сейчас, с этим блюдом или вовсе без блюда, в это время дня, при этой погоде, в компании с совершенно конкретным собеседником – полностью обязателен для повествования…

Его трапезы совсем не похожи на бытовые воспоминания, в которых, если заменить белое вино красным – ничего не изменится, о нет! Каждая алкогольная авансцена в романе используется не только для создания пресловутой атмосферы – это было бы слишком плоско для писательского масштаба Хемингуэя; она почти физически воздействует на читателя, до крайности возбуждая не только вкусовые рецепторы, но и «опьяняя» совершенно особым, доступным только конкретному напитку, образом. Если это водка – тяжелым, страдальческим; или легким, сытным, пивным хмелем – чтобы мысль, которую автор дарит читателю в этой конкретной сцене, была воспринята, как если бы читатель самолично раздавил стопочку с самим автором.

Это, как мне кажется, особая форма авторского, исключительно хемингуэевского, диалога. И если перечитать роман, не пытаясь натужно думать и искать послания между строк, а собрать только «жирные сливки» гедонизма с поверхности, то можно составить любопытную систему выбора автором алкогольного напитка.

Начнем, пожалуй, с белого вина. Это самый легкий и естественный выбор Хемингуэя, а также самый универсальный.

Итак, белое вино для повседневных радостей.

Для трапезы наедине с собой:

«Я ел устрицы, сильно отдававшие морем, холодное белое вино смывало легкий металлический привкус, и тогда оставался только вкус моря и ощущение сочной массы во рту».

Kalendareva_Hemingway

Для обеда с приятелем:

«Мы намазали паштет на вкусный хлеб, который подавали в бистро, и запили белым вином».

Для долгой дороги:

«У нас была с собой великолепная еда из лионского отеля, отличный жареный цыпленок с трюфелями, великолепный хлеб и белое маконское вино. …В Маконе я купил еще четыре бутылки прекрасного вина и откупоривал их по мере надобности.».

Хемингуэй так широко любит белое вино, по той, очевидно, причине, что оно с одинаковым успехом украсит, обогатит и ободрит, как королевскую трапезу, так и обед бедняка, состоящий из ломтя хлеба. И останется прекрасным, не скатится до уровня «утешительного пойла», а наоборот, возвысит и обнадежит, даже будучи отпитым из горлышка на гранитном парапете.

Кирш для тепла и работы

Белое вино для Хемингуэя – это, конечно, отдых, поэтому оно идеально сочеталось с прогулками. А прогулки были ему необходимы для вдохновения. После прогулок, прежде, чем браться за перо, следовало согреться. Но белое вино для этого совсем не годилось, как не годилось и для работы. Разгорячить и кровь, и творческую мысль писателю помогал кирш.

«Я приносил с собой апельсины и жареные каштаны в бумажных пакетах и, когда был голоден, ел жареные каштаны и апельсины, маленькие, как мандарины, а кожуру бросал в огонь и туда же сплевывал зернышки.

Прогулки, холод и работа всегда возбуждали у меня аппетит. В номере у меня хранилась бутылка кирша, которую мы привезли с гор, и, когда я кончал рассказ или дневную работу, я выпивал рюмку кирша…».

Наливки для разговоров по душам

Еще один мастерский прием, использованный автором в романе – это то, как он дает читателю возможность как бы «подслушать» самые интимные разговоры с другими, не менее легендарными, своими современниками. Даже сегодня некоторые темы этих бесед могут заставить краснеть, хотя свобода нынешних нравов, скорее, душит, чем открывает второе дыхание, но вообразите только, что было тогда? Но и тогда, и сейчас расположить собеседника к особой форме душевного обнажения – и любой русский человек здесь одобрительно кивнет – становилось проще, предложив ему отведать душевной домашней наливочки.

«Мисс Стайн жила вместе с приятельницей, и когда мы с женой пришли к ним в первый раз, они приняли нас очень сердечно и дружелюбно, и нам очень понравилась большая студия с великолепными картинами. …здесь был большой камин, и было тепло и уютно, и вас угощали вкусными вещами, и чаем, и натуральными наливками из красных и желтых слив или лесной малины. Эти ароматные бесцветные напитки подавались в хрустальных графинах и разливались в маленькие рюмки, и каждая наливка – quetsche, mirabelle или framboise – отдавала на вкус теми ягодами, из которых была сделана, приятно обжигала язык и согревала вас, и вызывала желание поговорить…».

Kalendareva_Hemingway

Водка для «неудобных» разговоров

Но случались и такие темы, где даже душевная домашняя наливочка могла не уберечь от «кровопролития». Эти темы и по сей день остаются неловкими даже для «кухонных дебатов», не говоря уже о рассуждениях на уровне публичности… Правого, ровно как и виноватого, в таких спорах, как правило, не оказывается. Есть лишь тот, кто сумел сохранить лицо и тот, кто упал им в самую грязь, оправдывая фрейдовский постулат о масштабе личности, определяемом величиной проблемы, выводящей эту личность из себя. Но и здесь Хемингуэй, в самом, что ни на есть, русском стиле, определил средство, с помощью которого масштаб личности собеседника можно «растянуть» до нужного размера…

«Не говорите глупостей. Как он мог развратить вас? Разве можно развратить бутылкой марсалы того, кто, как вы, пьет чистый спирт? Что взять с несчастного старика, который не отвечает за свои поступки? Это больной человек, не владеющий собой, и вы должны пожалеть его.

– Я пожалел его тогда, – сказал я. – Но был очень разочарован, ведь у него были такие хорошие манеры.

Я выпил еще глоток водки, и пожалел старика, и посмотрел на обнаженную девушку Пикассо с корзиной цветов. Не я начал этот разговор, и теперь подумал, что он становится опасным. В наших беседах с мисс Стайн почти никогда не было пауз, но сейчас мы молчали, я чувствовал, что она что-то хочет сказать мне, и наполнил рюмку…».

А после водки, как известно, наступает похмелье. И особенно тяжелым оно бывает, когда ваша «правда», выпущенная наружу искусственно преувеличенным водкою масштабом вашей личности, оказывается сильнее дружественных или других добрых, сдерживающих чувств. И наутро, вспоминая лишние рюмки и совершенно лишние слова, брошенные близкому человеку, вы получаете головную боль не только физического, но и душевного характера. И здесь, как нам сообщает Хемингуэй, пиво может оказаться универсальным средством от обоих этих видов боли.

Пиво по рецепту Хемингуэя лечит и еще один вид совершенно специфической боли, которую испытывает человек с претензиями на гениальность, как обоснованными, так и вымышленными – речь о муках непризнанности. Они, как правило, осложняются тем, что человек, однажды осознавший себя гением, уже не сможет свернуть с этого пути, в том смысле, что он больше не «унизится» до обычной человеческой работы, даже если ему, как Маркесу, придется рыться в мусорных ведрах в гостях у друзей, закладывать последний обогреватель и голодать, как голодал Хемингуэй на своем празднике. И эти муки, как непризнанного гения, так и голода – желудочного и творческого – отлично утоляет пиво.

Kalendareva_Hemingway

Пиво, чтобы заглушить грустные мысли

«И, сидя за пивом, я смотрел на статую и вспоминал, сколько дней Ней дрался в арьергарде, отступая от Москвы, из которой Наполеон уехал в карете с Коленкуром; я думал о том, каким хорошим и заботливым другом была мисс Стайн, …и я подумал, что сделаю все возможное, чтобы помочь ей, и постараюсь, чтобы ей воздали должное за все содеянное ею добро, свидетель бог и Майк Ней».

…заглушить голод и муки непризнанности

«Когда в Париже живешь впроголодь, есть хочется особенно сильно, потому что в витринах всех булочных выставлены всевозможные вкусные вещи, а люди едят за столиками прямо на тротуаре, и ты видишь еду и вдыхаешь ее запах. Если ты бросил журналистику и пишешь вещи, которые в Америке никто не купит, а своим домашним сказал, что приглашен кем-то на обед, то лучше всего пойти в Люксембургский сад, где на всем пути от площади Обсерватории до улицы Вожирар тебя не смутит ни вид, ни запах съестного. И можно зайти в Люксембургский музей, где картины становятся яснее, проникновеннее и прекраснее, когда сосет под ложечкой и живот подвело от голода. Пока я голодал, я научился гораздо лучше понимать Сезанна и по-настоящему постиг, как он создавал свои пейзажи. Я часто спрашивал себя, не голодал ли и он, когда работал. Но решил, что он, наверно, просто забывал поесть. Такие не слишком здравые мысли-открытия приходят в голову от бессонницы или недоедания. Позднее я решил, что Сезанн все-таки испытывал голод, но другой…

…Голод полезен для здоровья, и картины действительно смотрятся лучше на пустой желудок. Но еда тоже чудесная штука, и знаешь ли ты, где будешь сейчас обедать?

У Липпа – вот ты где будешь есть. И пить тоже.

«До Липпа было недалеко, и все те места на пути к нему, которые мой желудок замечал так же быстро, как глаза или нос, теперь делали этот путь особенно приятным. …когда я сел за столик у стены, спиной к зеркалу, и официант спросил, подать ли мне пива, я заказал distingue – большую стеклянную литровую кружку – и картофельный салат.

Пиво оказалось очень холодным, и пить его было необыкновенно приятно…».

Kalendareva_Hemingway

Разбавленный виски для разговоров о русской литературе и трудностях перевода

У Хемингуэя, как у всякого приличного гения, были свои литературные кумиры. А без Федора нашего Михайловича не обходится практически ни один список литературных кумиров уважающего себя литератора, вне зависимости от его национальной ментальности и жанра.

И хотя Хемингуэй считал, что Достоевский пишет дурно (и дело тут не в переводах), в отличие, скажем, от Толстого — это не мешало ему восхищаться умением Достоевского феноменально влиять на своего читателя.

И чтобы не краснеть, давая такие оценки признанному и прославленному гению, Хемингуэй, конечно, не обходится без соответствующего подкрепления:

«– Но ведь это два виски, верно? – сказал официант.

Мы добавили воды, и Ивен сказал:

– Первый глоток самый важный, Хем. Если пить правильно, нам хватит надолго.
…Давайте говорить о чем-нибудь другом, хорошо?

На террасе, кроме нас, никого не было. Виски согрело нас обоих…
– Я все думаю о Достоевском, – сказал я. – Как может человек писать так плохо, так невероятно плохо, и так сильно на тебя воздействовать?
– Едва ли дело в переводе, – сказал Ивен. – Толстой у Констанс Гарнетт пишет хорошо.
– Я знаю. Я еще не забыл, сколько раз я не мог дочитать «Войну и мир» до конца, пока мне не попался перевод Констанс Гарнетт.
– Говорят, его можно сделать еще лучше, – сказал Ивен. – Я тоже так думаю, хоть и не знаю русского. Но переводы мы с вами знаем. И все равно, это чертовски сильный роман, по-моему, величайший на свете, и его можно перечитывать без конца.
– Да, – сказал я. – Но Достоевского перечитывать нельзя. Когда в Шрунсе мы остались без книг, у меня с собой было “Преступление и наказание”, и все-таки я не смог его перечитать, хотя читать было нечего.
– Достоевский был сукиным сыном, Хем, – продолжал Ивен. – И лучше всего у него получились сукины дети и святые. Святые у него великолепны. Очень плохо, что мы не можем его перечитывать.
– Я собираюсь еще раз взяться за «Братьев Карамазовых». Возможно, дело не в нем, а во мне.
– Сначала все будет хорошо. И довольно долго. А потом начинаешь злиться, хоть это и великая книга.
– Что ж, нам повезло, когда мы читали ее в первый раз, и, может быть, появится более удачный перевод.».

Kalendareva_Hemingway

Бон для занятий любовью

Но ни русская литература — ни литература вообще, ни беседы с мисс Стайн, ни живопись Сезанна на голодный желудок, ни обеды, описанные почти со сладострастной гастрономической детальностью, доступной не просто таланту, а человеку, одинаково глубоко познавшему, как чревоугодие, так и голод, не пропитаны в романе такой глубиной, такой силой и такой горечью, как воспоминания о жене. Той, что первой поверила в его литературный талант, и с которой он был когда-то невозможно счастлив, даже живя впроголодь.

Несомненно, любовей в жизни гения может быть множество, а вот Муза бывает только одна. И это особенно остро чувствуется в романе «Праздник, который всегда с тобой», где нет и намека на тень другой женщины, где Хемингуэй безоглядно и взаимно влюблен в свою первую жену. «Чем больше женщин я узнаю, тем сильнее восхищаюсь тобой» – позже напишет Хэмингуэй именно о своей первой жене, Хэдли…

«Мы вернемся ужинать домой и закатим настоящий пир и выпьем бона из магазина напротив – видишь на витрине бутылку бона, там и цена указана. А потом мы почитаем и ляжем в постель и будем любить друг друга.

– И мы всегда будем любить только друг друга и больше никого.»