Я много мечтала о разных странах, но никогда об Африке. Просто не могла сформулировать, зачем мне туда ехать. В путешествии не всегда нужна ясная цель, но информация о стране складывается в образ, стиль, которому интуитивно стараешься соответствовать. Так что в Венеции я печалилась, в Барселоне предавалась раблезианству, в Индии проникалась шанти – в любой точке мира мне что-то было нужно. А Африка? Грязь, малярия, муха Цеце, аборигены и дикие животные. На что мне, москвичке, дикие животные, если я живу в одной остановке метро от зоопарка?

Но, видимо, тот огромно-красный закат с черными лохмами пальм в Луксоре еще 15 лет назад впечатался в мою память. Луксор географически уже северная Африка, но я никогда не воспринимала Египет частью этого континента, для меня он всегда принадлежал арабскому миру. И только красное небо над Луксором намекнуло тогда, что настоящая Африка со своими бескрайними саваннами уже близко.

Иллюстрации: Виктория Дорошенко

Однажды я вспомнила этот закат. И вот мы с бесстрашными друзьями уже обсуждаем билеты до Найроби, пересылаем друг другу списки кенийских турагентств, пишем письма и получаем расписание сафари с какими-то заклинаниями – Самбуру, Амбосели, Найваша, Масаи Мара… И вот уже наш огромный современный Боинг садится в аэропорту Найроби, который сгорел специально к нашему визиту, поэтому визу я получаю в белом шатре, только вместо шамаханской царицы мне улыбается пухлощекий пограничник. Багаж в темноте сгружают на черную землю, и мы получаем первый урок – в Африке безраздельно властвует «акуна матата». Это магическое заклинание помогает не психовать в поисках своего черного чемодана с помощью телефонного фонарика среди сотни таких же чемоданов, не впадать в панику, оказавшись в ожидании потерявшегося куда-то водителя на темной улице Найроби, города с оранжевым уровнем безопасности (то есть с полным ее отсутствием), в общем, не нервничать по пустякам. В Индии в таких ситуациях используют «шанти», в Египте это «иншалла». Удивительно, но ведь и правда помогает.

Найроби в субботу ночью шумно празднует сразу все, что накопилось за неделю. Хохочут, орут, обнимаются, толкаются, ругаются, целуются, пьяный морок опустился на город, хлопают двери дешевых баров и маркетов, вырывается хриплая песня, и снова исчезает внутри, трещат моторы, женский визг (или это тормоза?), вонь дешевого бензина, гарь, шлейф марихуаны с соседнего мопеда на светофоре и спящие марабу на огромном дереве у магазина. Мы выгружаемся в бэкпекерском гестхаусе и наш белозубый портье настойчиво не рекомендует выходить курить на улицу: «Нет, нет, сэр, все внутри, покурите на галерее, мэм, ваша комната на третьем этаже». В таких местах я жила в Индии, в Египте, Камбодже, даже в Севилье, все знакомо: маленькие комнатки с дешевым постельным бельем, облупленные стены, по которым гуляют гекконы, колченогие стулья и скрипящие кровати.

Виски мягко накрывает мою уставшую голову, опасности кажутся сказочными, они за стенами, а я покачиваюсь на стуле, надо мной черное небо, откуда-то долетают звуки и далекий смех успокаивает и баюкает. Теперь понятно, почему я здесь. Мне так не хватало приключений. Здравствуй, Африка.

Утром выхожу на улицу со стаканом горячего кофе. Солнце, и больше на улице никого. Из-за белого микроавтобуса выходит радостный круглолицый человек, протягивает мне руку – Мозес. Go down Moses, let my people go, зарокотал невидимый Луи. Мозес оказывается нашим сафари-гидом. «Эй, гайз, поехали, Моисей приехал, пора скитаться», — ору я. Мы несемся вон из спящего после гудящей ночи Найроби. Мозес улыбается во весь рот, вводя нас в курс дела. Как, интересно, им это удается? По виду он доволен абсолютно всем. Все семь дней он не снимал с лица эту улыбку, даже после одиннадцатичасовой разбитой дороги, даже чихая от пыли, даже преодолевая громадную лужу в быстро спускающейся на лес темноте под проливным дождем. Кажется, он и спал, благодушно улыбаясь. Акуна матата.

Обожаю состояние дороги. Как хорошо наблюдать за всем вокруг, когда самому не нужно заниматься рутиной ежедневной жизни. Ты всего лишь смотришь, как идет жизнь, как в ней ходят другие люди, что они делают, как одеваются, работают, болтают, обедают. Из этих кусочков складывается что-то важное. Не просто галочка «я здесь была», а открытие, близость жизни в целом, поглощение и принятие всего ее разнообразия.

Мы едем вдоль деревень, где жители возвращаются с воскресной мессы. Яркие платья, тюрбаны, отмытые ребятишки, белые рубашки на фоне зеленых полей, нарисованной на стенах рекламы мобильных гигантов. Ананасовые плантации меняются на желтую кукурузу, проскальзывают мимо зеркальные реки и снова поля и синее небо. Как умиротворяюще, как красиво было бы все, но над деревнями поднимается черный дым – это горит пластик, отвратительно воняя и отравляя воздух. Пластиковые пакеты виснут на кустах, расползаясь по всей Кении, как плесень, бутылки болтаются под ногами. Мне почему-то стыдно, и будет стыдно все время. Мы постоянно перемещаемся: от нежных дрожащих кустов Самбуру к тонкому дождю озера Накуру, от табунов лошадей на зеленых холмах до соломенных покрывал Масаи Мара, от суровой горы Кения до оранжевых термитников Цаво. И везде хочется снять этот пластиковый грибок – с баобабов, пальм, камней. Я машу дружелюбным и любопытным детишкам в ответ на их приветствия, застенчивые девушки в розовых и синих платьях улыбаются нам. Мне нравится это африканское кино в сочных красках, сомнения уходят, я чувствую спокойствие и радость. Улыбаюсь сквозь дремоту, акуна матата…

Иллюстрации: Виктория Дорошенко

Машина тормозит. Я открываю глаза и ору, отскакивая и чуть не падая с сиденья. В мое окно смотрит настоящий бармалей. Черная, как будто крашенная акрилом, кожа, красные белки глаз, желтые зубы. Я оглядываюсь, сбрасывая сон. Мы в опасности? Нас съедят? У соседнего окна подростки кричат моей подруге – give me your number! Мы на маленькой заправке, а Мозес куда-то делся. Мой бармалей что-то говорит, и я решаюсь приоткрыть окно.

–Привет, как жизнь? Откуда ты?
–Из России.
–О, это кул! Хочешь купить браслет? – и он снял с руки потертый кожаный ремешок.
–Наверное, нет…

Я сомневаюсь, не слишком ли невежливо отказывать бармалеям. Что они делают в таких случаях? Однако мой собеседник не расстроился и энергично сообщил, что Горбачев, Путин и Обама – это зло, но коммунизм очень хорошо, у всех все есть, можно целый день жевать кат и не надо работать. Он широко улыбнулся, показывая неровные большие зубы. Появляется Мозес, машина, ко всеобщему облегчению, трогается. Я вижу большие зеленые листья на расстеленных на крыльце лачужки газетах, рядом сидят две толстые женщины в стянутых на груди платьях. Это торговки катом, наркотическими листьями. Мозес презрительно говорит: «Сомалийцы. Жуют свой кат, вон как раз привезли на продажу, ничего не делают, не работают, бессмысленная жизнь. От них одни неприятности, оружие таскают сюда, племенам продают. В Кении 42 племени, не все из них дружат. Но без оружия они дерутся по-человечески». По-человечески – это ножами, копьями и прочими подручными средствами. Мы проезжаем блокпост – на дороге лежат две увесистые железные рельсы с торчащими гвоздями длиной с ладонь. Проскочить на скорости, не пробив шины, такой пост невозможно, каждую машину проверяют – огнестрельное оружие в Кении запрещено.

Я думаю о честности. В Африке многое просто, поэтому честно. Война племен – это простая война, без кабинетов и галстуков. Никаких интриг, переделов сфер влияния, нефти. Или я слишком романтично смотрю на африканские поля, и разборки местных вождей ничем не отличаются от глобальных войн современного мира? Мозес сказал, что они дерутся «по-человечески», и я интуитивно чувствую в этом правду. Смотрю в окно и вижу вдали несколько фигур в красных покрывалах. Первые масаи, Самбуру-пипл, как здесь их называют.

В Самбуру я поняла, зачем нужно ехать на сафари. Чтобы увидеть суть жизни, вероятно. Я никогда не интересовалась зоологией, «В мире животных» любила только в раннем детстве, да и то только за кадры с кошачьими (все девочки любят котиков), зоопарков старалась избегать. Нет, конечно, красивые фильмы о живой природе завораживают, особенно с приятным закадровым голосом Дэвида Аттенборо. Но все же моя область интереса – люди, наши движения души, наши характеры, инстинкты, отношения.

Первыми в Самбуру были бородавочники. Я увидела их в двух метрах от машины – недружелюбный, деловитый отец семейства вел торопливую жену с выводком детишек. Никогда в зоопарке не обратишь внимания на этих вонючих некрасивых животных. А здесь вдруг немного расстраиваешься, что отец так строг, занят поиском еды, торчит, видимо, на работе с утра до вечера, возвращается уставший… Я стала ими. Они стали мной.

Я балансировала, встав на задние копытца вместе с грациозной антилопой геренук в попытках достать до самых сочных листьев. Я аккуратно придерживала хоботом своего маленького слоненка, чтобы он не убежал слишком далеко. Я выводила на охоту своих львят. Это я была той беременной страшно уставшей самкой гепарда, только что загнавшей небольшую антилопу. Это чувство общности, взаимного проникновения, появляется сразу, вместе с пряным сладким запахом, пыльным ветром, от которого лицо становится рыжим, от резких криков птиц и трубного зова слонов. Как будто ты снова ребенок, и поэтому говоришь на их языке, как и они на твоем. Ты – это они, но одновременно нужно помнить о дистанции.

По равнине мимо важной птицы-секретаря брел раненый гепард. Он охотился на кого-то, кто сумел за себя постоять. Теперь гепард умирал. Он мог еще двигаться, хромая, но очень сильно похудел, постоянно присаживался и, наверное, понимал, что смерть где-то недалеко. Гепард не торопился. Бегать у него уже не получалось, а значит, осталось смириться с голодом и постепенным угасанием. Мы смотрим на умирающего зверя и не вмешиваемся. Очень больно, но здесь такие законы. Детские и жестокие. Просто он проиграл, поэтому должен принять свою судьбу. Я прошу Мозеса ехать дальше, на глаза наворачиваются слезы, но это, конечно, просто ветер.

Мы встречаем выжившего после встречи с браконьерами слона. Теперь он не очень рад людям, встревоженно машет серыми ушами и трубит. Улыбчивость слонов обманчива, нужно уезжать. Около кэмпа в Масаи Мара я вижу памятную табличку – она посвящена глупой храбрости американского туриста, который принял улыбку слона за дружескую и проиграл.

Одинокий рыжий лев мокнет под проливным дождем у озера Накуру. Он не хотел быть здесь, его привезли. Ученые надеются, что он пометит территорию и создаст прайд. Пока лев один, ему скучно и вечный дождь делает его гриву тяжелой. Старый буйвол с нелепой прической смотрит на льва, на далеко бредущих носорогов и фламинго над озером. Лев и буйвол не нужны друг другу. Не время демонстрировать силу, время мокнуть, ждать, доживать…

А на желтых просторах Масаи Мара антилопы гну и зебры собираются в огромные стада. Их зовет инстинкт и сочная трава Серенгети. Они все идут и идут, как будто кто-то диктует дорогу, уговаривает рискнуть, нашептывает про зеленые луга, еще не вытоптанные, не съеденные. Надо идти, надо, и они оставляют позади львиный прайд с львицами и котятами, прыгающими по свежей туше молодой зебры. Мощногривый хозяин прайда лежит посреди дороги, лениво и сыто глядя вслед уходящим антилопам. Стадо движется к реке Мара, в ней сухими палками лежат крокодилы. Переход в Серенгети для многих будет неудачным. Великая Миграция… Скоро закат, мы медленно возвращаемся к кэмпу вдоль белеющих черепов, мимо черных силуэтов стервятников, красным заливается небо. Великая Миграция, движение, жизнь, которая кончается смертью. Африка, я люблю тебя.