Практически все главные балерины XX века отказались от материнства: Анна Павлова, Ольга Спесивцева, Галина Уланова, Майя Плисецкая, Екатерина Максимова, Марго Фонтейн. До недавнего времени было принято считать, что такова жертва, приносимая танцевальному творчеству и сцене, «требовательной, как языческое божество». В XXI веке подобная аскеза встретится едва ли, в последнее десятилетие даже наблюдается настоящий бэби-бум: мамами стали многие балетные дивы нашего времени от Ульяны Лопаткиной и Светланы Захаровой до Дианы Вишневой и Марии Абашовой. В феврале 2019-го стала мамой и прима-балерина Оксана Скорик. Уже в мае, через три месяца после рождения ребенка, она вернулась на сцену Мариинского театра и не в чем-нибудь, а в «Лебедином озере» (это был ее второй выход, не считая дуэта «В Ночи»), а вчера был повторен триумф Одетты-Одиллии, наколдовывающей в танце четверные и тройные пируэты и позировки неземной красоты. Екатерина Поллак побеседовала с прима-балериной незадолго до открытия театрального сезона 2019/20.

Фотографии: Ира Яковлева

Вернуться на сцену таким «ударным» спектаклем было вашим решением или принятым вызовом? После майского «Лебединого…» Маргарита Куллик, репетитор Мариинского, сказала вам, что «белые» акты были настолько сильными, будто вы и не уходили в декрет.

Вы знаете, я попала в очень сложную финансовую ситуацию, которая в общем-то не оставила мне иного выбора, кроме как пораньше выйти танцевать, а еще точнее – начать работать после декрета как можно больше и раньше. У меня был оформлен кредит на жестких условиях. Признаться, думала поначалу, что взятой суммы хватит «за глаза и за уши» посидеть в декрете, но меня натурально обобрала мошенническая фирма «Нева сити», с которой я связалась для ремонта в квартире. Из меня вытянули все деньги, притом практически все пришлось переделывать заново. Обман чистой воды! Всюду откаты на закупках материалов… Я делилась этой мерзкой историей с подписчиками в Instagram, предостерегала от сотрудничества. Если бы на тот момент я не была в положении и могла бы себе позволить расстраиваться и за всем следить, наверное, махинации не прошли. Увы. В итоге я осталась с социальной картой на покупку каких-то самых базовых вещей для маленького, и все. С чем-то помогли родители, конечно, но задача была одна – вернуться на сцену как можно скорее, иначе попросту не на что будет жить. Вот такая ситуация. Почему именно «Лебединое…»? Даже не знаю, признаться. Меня никто не спрашивал – руководство поставило перед фактом. Конечно, я попросила «загрузить» меня работой плотно, но речи о том, чтобы одним из первых спектаклей стало «Лебединое озеро», конечно, не было…

Как показывает практика, балерины, вышедшие из декретного отпуска, предпочитают на первых порах «отсидеться» в относительно «безопасных» ролях, не требующих такой концентрации сил, какая нужна для партии Одетты/Одиллии.

Да я бы с удовольствием! Но так уж сложилось.

В одном из наших прошлых интервью вы поделились, что в профессии артиста балета для вас есть страх уйти в декрет и не вернуться на сцену. Это было сказано в 2016-м. Судя по всему, этого боятся многие балерины: потерять после родов форму, утратить гибкость, линии ног, какие-то необходимые для балета данные. Во время беременности вы столкнулись с этим страхом? 

Расставить приоритеты неожиданно «помогла» травма, которая случилась в 2017-м году. Я тогда уже поняла, что, к сожалению, балет – это настолько экстремальная профессия, что зачастую не знаешь, как у тебя пройдет даже репетиция. Ты можешь настроиться на одно, можешь продумывать планы, а потом какой-то совершенно непредсказуемый фактор – скользкий пол на каком-то участке, например – перекроет все. После травмы я вообще не знала, восстановлюсь или нет. Понимаете, когда через полтора месяца я сделала повторный снимок голеностопа, и выяснилось, что связки так и не срослись, и нога по-прежнему не шевелилась, и речь зашла об операции… я тогда вообще не знала, смогу ли нормально ходить. Не танцевать! Ходить. Три недели на костылях. А потом начали давать совсем неподходящие для восстановления спектакли – «Жизель», «Корсар», где столько прыжков, а мне нельзя было прыгать совсем, и приходилось принимать этот вызов и выходить на сцену на свой страх и риск. Вот тогда было очень страшно. Да, я восстановилась с помощью уколов в сустав и практически полностью вернула себе подвижность и эластичность голеностопа, и поэтому после пережитого сомнений не было никаких: если уж я после травмы вернулась на сцену, то после декрета – без вариантов! 

Если не ошибаюсь, долгое время прыжок pas de chat вы заменяли на jeté…

Да, около полугода после травмы я прыгала только jeté, чтобы в прыжке видеть ногу дольше и тщательнее контролировать приземления.

Во время травмы вы задумывались о том, смогли бы жить вне сцены и профессии?

Именно тогда я впервые и задумалась об этом. Конечно, и раньше мельком представляла: «ну, вдруг, мало ли что…», потому что, повторюсь, в балете непредсказуемо все: артисты порой ломают спины в юном возрасте и в итоге обречены быть репетиторами, хотя сами имеют огромное желание танцевать. Многое случается. Сейчас, пожалуй, мой взгляд изменился, и я спокойнее примеряю на себя роль репетитора, педагога. Смотрю на молодое поколение, делаю выводы и, знаете, стараюсь не молчать, потому что кто еще подскажет? В школе, судя по всему, не только нюансам, но и каким-то совершенно очевидным правилам не учат. Я, например, очень расстраивалась, когда у меня за спиной шушукались – «Я что-то не так делаю?» – думалось мне и, конечно, хотелось, чтобы обо всем сказали прямо, чтобы объяснили, что не так. Насчет работы именно с детьми – не знаю, подозреваю, что буду очень строгим и требовательным педагогом, а в нашем мире это не слишком приветствуется. Столько историй о судебных разбирательствах, что уже и не знаешь: что людям нужно-то? В профессию войти, или ходить в класс, чтобы музыку послушать и для души поплясать?

Недавно обсуждали это с Сергеем Полуниным – нетравматичный, безопасный метод ему видится более правильным. Артист балета, художник в широком смысле слова вообще может достичь стоящих результатов сам, без «кнута и пряника»?

Это приведет к тому, что танцевать будут единицы – только те, кто сам, своей головой сможет  до всего «дойти». Ведь в балете, как, впрочем, и в большинстве других профессий, самое главное – как работает голова. Сколько способных в балете! Сколько талантливых! Смотришь, как они пытаются чего-то добиться, и ведь все мимо, потому что Бог, видимо, не наградил мозгами. Я, наверное, выражаюсь грубо, но даже правильно и адекватно воспринимать информацию о себе – это тоже нужно уметь. Кто-то из-за критики расстраивается, кто-то обижается, а кто-то попросту сдается, потому что замечание показалось унизительным, например. Но я убеждена, что тот, кто хочет остаться в профессии и совершенствоваться в ней, будет рад всякому замечанию, из которого можно будет отфильтровать информацию и усвоить суть. Если же до будущего артиста не доносить информацию постоянно и делать замечания мягко, то, как говорится, «ехала-болела» ему вся эта словесная музыка. Как нам в училище говорили: «Либо исправляешь ошибку, либо вон из зала!», и все сразу начинало получаться… Конечно, недопустимо рукоприкладство. У нас такое тоже бывало – шпилькой куда-нибудь заехать. Агрессивные методы не нужны. И одно дело, когда многое требуют от талантливых и способных, другое – когда мучают бедных детей, которые вряд ли посвятят свою жизнь танцу, а на них «идет» такой прессинг. Но я считаю, что в учреждениях, где балету обучают серьезно и воспитывают профессионалов, подход должен быть очень требовательным, как в Суворовском училище.

После майского «Лебединого» последовали «Шехерезада», «Жизель», «Бриллианты». Выходит, причина, заставившая вас набрать такую впечатляющую танцевальную форму, была, как ни удивительно, очень жизненной?

Не только. Подхлестнул и тот факт, что я столько месяцев не выходила на сцену и поняла, насколько это сильный момент – быть на сцене. Пришло понимание, что вот сейчас есть конкретный спектакль, я его танцую, а когда в следующий раз это все повторится? А мало ли что? И «про себя» начала думать, что второй попытки может и не случиться. Каждый раз – как последний. Возможно, эта мысль заставила меня проживать все более внимательно – и репетиции, и выходы на сцену. Те же «Бриллианты»… был период, когда я не танцевала их три года. Вот и сейчас я вышла в этой партии, а кто знает, когда это случится снова?

Материнство изменило ваш танец. На мой взгляд, он стал более раскрепощенным. Как вы сами видите эти перемены?

Скажу грубо: появился бюст, который не влезает ни в один костюм, потому что я  – кормящая мама (смеется). А если без шуток, то, с одной стороны, я поняла ценность каждого выхода на сцену, с другой – ушла боязнь: «а вдруг не получится?». Такой страх был всегда, когда я выходила на сцену, потому что девять раз получается, а на десятый какая-то осечка. Сейчас же такого страха нет. Женщина, пережившая роды, уже не страшится ничего.

Рождение сына не только не разлучило вас с балетом надолго, а, напротив, будто бы открыло «второе дыхание». 

Не знаю, по большому счету для меня ничего не изменилось, просто теперь я понимаю, что несу ответственность за новую жизнь. Конечно, произошла определенная переоценка ценностей. До материнства можно было жить «для себя», эгоистично, порой даже не знать, чем себя занять. Сейчас же у меня нет и минуты подумать о чем-то другом: пока я дома, думаю только о ребенке, о песенках-считалочках, гимнастике, когда я в театре – только о работе.

На сцене забываете о том, что вы – мама?

На сцену я не выхожу просто так, всегда – для чего-то, а если думать о ребенке везде и всюду, то тогда стоит сидеть дома. Если уж делать работу, то делать ее хорошо, чтобы, когда ребенок вырастет, ему не было стыдно за свою маму.

Насколько материнство вдохновляет на творческие поиски, репетиционное «самокопание»? Кажется, теперь задерживаться в зале допоздна не захочется. Есть чувство вины, которое, как говорят психологи, накрывает работающих мам, жертвующих временем с детьми ради карьеры?

Конечно, это есть. Теперь домой, как правило, бегу, хотя бывает и так, что я себя чуть притормаживаю и напоминаю себе, что еще есть полчаса, которые могу посвятить себе, порелаксировать в зале, что-то обдумать и попробовать. Чувство вины – да! В недавней поездке на гастроли я очень остро ощутила это. Было два концерта в Барселоне, и организаторы попросили приехать чуть заранее, чтобы все проверить, и так сложилось, что после выступления мы, артисты Мариинского, не смогли уехать сразу, и в итоге я провела без сына пять дней. И все эти пять дней тоска была невыносимая! И, знаете, пока ты на работе, на гастролях, можно упустить что-то очень важное: за эти несколько дней сын научился садиться, и у него прорезалось два зуба, а меня рядом не было…

Можно ли сказать, что теперь ваша жизнь делится на «до» и «после»?

«До» я не знала, чем себя занять вне театра. Иногда бывало, сижу и не знаю: то ли книгу почитать, то ли еще что-нибудь поделать. И вместе с тем меня не покидало ощущение, что время уходит, и что нужно что-то делать, а ничего не делаешь. После рождения сына ушло чувство невостребованности: я понимаю, что все время нужна. 

Неужели в театре вы не ощущаете себя востребованной? И как же удовлетворение от спектаклей?

Увы, нет. Каждый спектакль больше не оставляет ощущение уникальности, не важно, кто ведущие солисты – всегда есть, кому выйти на сцену. Это всех устраивает. Удовольствие от танца я получаю зачастую на гастролях, а здесь, в Петербурге, это становится все более трудным. Почему? В действии какой-то балетный конвейер. Да и с составами у нас иногда появляются пробелы – загадка не только для зрителя, но и для артистов – кто же будет танцевать… Наверное, поэтому все более закрепляется ощущение однообразия и повседневности каждого представления.

Видимо, это следствие не вполне корректной организации работы внутри театра и того, что балетная труппа вынуждена «разрываться» для работы на многочисленных площадках Мариинского?

Понимаете, еще не так давно спектаклей было намного меньше. Мне Елена Викторовна (Евтеева – репетитор Оксаны в Мариинском. – прим. Е.А.) рассказывала, что нормальным было выходить один-два раза в месяц в заглавных партиях. Чаще и не танцевали – нагрузка была меньше. Балет вообще давали далеко не каждый день! Вторник, пятница и воскресенье – вот, если не ошибаюсь, дни, когда шли балеты. Даже когда я пришла в театр, нам выдавали репертуарные списки, и месячный репертуар умещался на одной стороне листа. 

Не могу не спросить вас о том, как вам удалось восстановиться, во-первых, так быстро и, во-вторых, так эффективно. Сильно поправились во время декрета?

Знаете, здесь практически все зависит от предписания врачей. У меня, к счастью, все прошло благополучно, и уже через три недели мне было разрешено давать нагрузку – врач была уверена в моей физической форме и в том, что не возникнет никаких проблем. Очень помогло профессиональное тейпирование. Естественно, был диастаз, и я работала над этим, и месяца два на все классы и репетиции выходила в тейпах, которые помогали держать мышцы и приучали их заново к правильной работе. В остальном же было все то, что и так широко известно, –  гимнастика, тренажерный зал. Во время беременности я поправилась на 16 килограммов. Через несколько дней, когда появилась возможность взвеситься дома, до моего прежнего веса оставалось 6 килограммов – это немало, поверьте. Первые три кило ушли очень быстро, где-то за неделю, а вот над оставшимися пришлось поработать.

Как, с балетной точки зрения, беременность меняет тело балерины? Тело балетного артиста – сложный инструмент, который настраивается ежедневно и необычайно тонко, и любые изменения сбивают эти хрупкие настройки. 

Во время беременности я научилась прислушиваться к своему телу и до сих пор стараюсь не утратить это самоощущение, когда каждый нерв чувствуешь вплоть до кончиков пальцев. Сейчас нет такого участка в теле, который оставался бы для меня «глухим», недоступным для прослушивания. Это очень помогает, и, думаю, эти ощущения могли так усилиться именно благодаря беременности. Держать в форме ноги, кстати, было несложно – я занималась до 6-го месяца. Проблемы начались со спиной, потому что во время беременности спина из-за нагрузки «перестраивается», и я заставляла себя приходить в театр хотя бы на станок – спину держать, потому что дома себя заставить в таком положении что-то делать невозможно, конечно. А так я ходила, напрягала спину, ноги работали, потому что если бы мышцы остались совсем без нагрузки, боли бы начались невыносимые – тело настолько привыкает к постоянному режиму «работа-работа-работа», что у балетных иногда возникают трудности с отдыхом. В «Лебедином» больше всего переживала как раз за спину, потому что в этом балете она не может не быть говорящей.

В балете, как говорила Наталия Макарова, танцовщица «трагически и рабски зависит от тела, от его физических навыков и капризов». Какие капризы у вашего тела появились после рождения сына?

Пока даже не могу сказать что-то конкретное, поскольку у меня до сих пор гормональный фон другой, не тот, что был раньше – после родов еще в течение полугода вырабатываются гормоны релаксин, пролактин, и все вместе они помогают организму быть более расслабленным. Отчасти думаю, что это, во-первых, для того, чтобы молодая мама не сошла с ума (смеется) и, во-вторых, чтобы повысить выносливость. И мне как балерине это очень сильно помогает – когда только вышла из декрета, «черное» па-де-де из «Лебединого озера» проходила «на раз» только так! Геннадий Наумович и Елена Викторовна (Г. Селюцкий и Е. Евтеева – репетиторы Мариинского театра. – прим. Е.П.) сидели в шоке, а у меня столько сил, такой драйв! 

В новом сезоне вы вернетесь к своим героиням – Одетте/Одиллии, Никии, Мехменэ Бану, Кармен… Открыло ли материнство в этих женских образах что-то такое, чего вы еще не знали?

Конечно, все эти героини будут по-другому ощущаться, потому что то, что еще не так давно воспринималось как трагедия, теперь видится сущим пустяком, я имею в виду всевозможные жизненные ситуации. Мехменэ… если мне дадут станцевать «Легенду о любви» – снизойдет на меня такое благословение –  то, наверное, моя царица будет даже более жесткой. Мехменэ Бану все-таки сначала – царица и только потом – женщина. Сначала – мысль о своих подчиненных, о своем народе и только потом – о себе. Мне даже кажется, что когда она злится, узнав о том, что Ширин решилась на побег из дворца вместе с возлюбленным, она злится не столько из-за соперничества и любви, сколько из-за того, что лишается поддержки семьи. В этом отношении решение отправить Ферхада на полезное для народа дело – не эмоциональное и не мстительное вовсе, а, наоборот, обдуманное и взвешенное. Конечно, теперь взгляд на многие вещи поменялся, и пока я затрудняюсь все эти изменения разом примерить к балету.

Из бесед с вами у меня сложилось впечатление, что вы всегда хотели создать семью, родить ребенка, но очевидно, для всего этого должно было прийти подходящее время. Рождение сына было запланированным?

Детей хотела всегда – хотелось кому-то дарить любовь, безоговорочную, безусловную. Наверное, была какая-то внутренняя пустота от того, что некого было любить, и я чувствовала, что ее нужно заполнить. Рождение ребенка казалось мне тем, что поможет, но только сейчас волею судьбы получилось – Бог дал, и все, я с этим живу.

Вы задумываетесь о том, что ждет сына впереди?

Конечно, задумываюсь. Во-первых, никакого балета. Я – из тех балерин, кто задумывается о спинах партнеров, потому что, глядя на тенденцию, когда ставят довольно крупных балерин с не очень сильными партнерами, и это заканчивается не очень хорошо, парней по-человечески жаль. Профессия и без того рискованная. Поймите, я вовсе не хочу быть менее худой, или чтобы меня «ветром сдувало», но профессия балерины не позволяет иметь лишний вес без последствий для партнеров, и мне совершенно не хочется, чтобы мои партнеры испытывали адские боли, стоя на поддержках. Все верхние поддержки в балетах – это сложнейшая работа, из-за которой у мужчин образуются грыжи и другие серьезные проблемы со спиной. Я бы не хотела такого своему сыну. Захочет прыгать и носиться – отдам в спортивную секцию, но не профессиональную, а для общего развития. Но чтобы балет, спорт стал делом всей жизни – нет, исключено. Опять-таки, не дай Бог какая травма – это же будет трагедия на всю жизнь.

Каким человеком вы хотели бы воспитать сына? Какие черты характера в нем угадываются уже сейчас?

Ой, он так баловаться любит! И большая кокетка. Когда видит кого-то, может и глазками пострелять, а я смотрю и думаю: «Откуда в тебе это?!». Очень требовательный и целеустремленный – если ему что-то понадобится (игрушка, например), обязательно добьется своего. Это, видимо, от меня: «Вижу цель – не вижу преград» (смеется). Думаю, важно заложить правильные цели. Важно, чтобы отличал плохое от хорошего. Конечно, хочется, чтобы вырос настоящим мужчиной, воспитать в нем джентльмена, но я, конечно, не из тех мам, у которых с момента рождения ребенка на него расписан бизнес-план. Пока обдумываю, где можно будет получить хорошее образование – состоянием российского образования я сильно обескуражена. Те реформы и нововведения, что происходят сейчас в школах, выглядят очень страшно. Хорошее образование перестало быть бесплатным, что раньше казалось естественным и нормальным. В Пермском училище мне очень нравилось, как нам преподносили общеобразовательные предметы, особенно литературу, русский, историю.  Подход был правильным, живым, зачастую даже не всегда по учебникам, потому что даже в то время история уже переписывалась. И, конечно, думаю о том, чтобы у Остапа была возможность учить языки, потому что это очень важно. Сама я «безъязыкая» – знаю только русский, на английском говорю с ошибками.

Остап уже был за кулисами театра?

Он пока еще слишком маленький, чтобы его с собой брать на репетиции, но один раз мама привозила сына к антракту на первое «Лебединое» после декрета – я в антракте его кормила, пока мне меняли прическу.

Смогли бы появиться перед зрителями в неэстетичной форме и тем самым перечеркнуть те достижения, которые были взяты?

Конечно, нет, хотя всегда есть непростой момент, когда достижения в зале переносятся на сцену. Был период, когда я в «черной» вариации из «Лебединого» в диагонали делала по три пируэта. Иногда получалось сделать столько же и на сцене. Сейчас я тоже репетирую так и надеюсь, что все получится – ноги не подведут, туфли будут удобными. Но дело в том, что на сцене раз на раз не приходится, да и на самом деле количество пируэтов зачастую не так важно – это не всегда показатель техники. Техника куда больше видна в переходах, в «связках» между комбинациями, в том, чтобы в танце не было «грязи». Мне не хотелось выходить, прежде всего, с «грязью» в ногах. Да, в то первое «Лебединое» я не скрутила какое-то ошеломительное количество туров, но текст был исполнен чисто, и это была одна из моих задач. Танцевать нужно чисто. Мы же все-таки в Мариинском театре.