Российский художник Олег Доу создает крупноформатные портреты, которые напоминают холодные маски, лишенные эмоций. Подобная специфика произведений обоснована детским страхом Олега перед постановочными фотографиями, интересом художника к технической обработке фотоматериалов и к образам, представленным на обложках современных глянцевых журналов. Beatrice Magazine побеседовал с Олегом о его взглядах на современное искусство, развитие художественных образов и значении его портретов.

Я всю жизнь с самого детства что-то делал. Но вопрос: в какой момент это стало искусством?

Папин отец учился на сапожника, а мой отец на портного. Я тоже работаю руками. У нас есть в семье такая склонность.

Чем дальше, тем больше я осознаю, что занимаюсь тем же самым,чем занимался, когда был маленьким ребенком. Просто если ребенок инстинктивно что-то складывает, то с развитием личности приходит осознание этого процесса.

Меня всегда интересовала технология. Я всегда думал о том, как делать разные классные штуки. Меня сначала не интересовал зритель. Я делал работы только для себя и выкладывал их в интернете.

Однажды со мной связалась одна француженка, которая сказала, что ей было бы интересно со мной поработать. Тогда мне было уже 22.

Тогда в 22 года я узнал, что можно продавать, выставлять свои работы. До этого я не думал, что это возможно.

У каждого человека есть своя система образов, как и у художника. У тебя в шкафу у бабушки в детстве стояли красивые хрустальные вазочки, или ты шел по классическому музею в детстве, и тебя впечатлила какая-то картина… И уже через много лет ты хочешь произвести такое же впечатление на зрителя. Это просто твой опыт.

Мне кажется, что художник не способен вырваться из своей системы образов. О чем бы я ни думал, все равно моя система образов развивается в какой-то моей внутренний логике.

Мне кажется, что внутри искусства бесконечно разворачивается один и тот же сюжет. У меня есть ощущение, что для того, чтобы стать великим художником нужно сделать все то же самое в идейном плане. Конечно, выглядеть все будет по-другому, потому что у каждого свой опыт, но идея будет такой же, как и раньше.

Современное искусство как раз пытается вырваться из этой системы образов. Поэтому и возникают странные и нелепые объекты как единственная возможность создать новый образ.

Я начал изучать, как античная европейская культура превратилась в христианскую. Можно проследить, как некоторые элементы были перенесены. Они поменяли свой облик, но образ остался прежним.

Если бы мы встретили людей из прошлого или будущего, мы бы не смогли с ними общаться: мы находимся в разных действительностях. Но при этом я верю, что в человеке есть всегда некие постоянные константы, которые не зависят от государства, общества, режима. В истории как в некой линейной последовательности эти вещи то и дело всплывают, и этот повтор мы связываем с циклом. Но я думаю, что это не цикл. Это просто постоянство.

Ты можешь делать актуальные произведения, но через 5 лет они уже не будут актуальными. Да, эти работы будут продаваться, но потом возьмут и исчезнут.

Я работаю над новый проектом и пытаюсь сделать некий оммаж искусству в целом. Это должен быть, с одной стороны, классический музей, а с другой стороны, и пространство, где есть место для современного искусства. Этим я попытаюсь показать, что и современное искусство — эти странные соединения — тоже входит в эту общую систему образов.

Актуальность меняется, я скорее хочу фокусироваться на том, что никогда не меняется.

С одной стороны, все говорят, что современное искусство может быть каким-угодно, принимать какие-угодно формы. С другой же стороны,ты всегда ожидаешь, каким конкретно оно должно быть: странным,непонятным или трефовым. Мне кажется, что это некое заблуждение.Оно может быть другим. Я даже тоскую по абсолюту, олицетворением которого является античное искусство или искусство эпохи возрождения. Конечно, после эпохи XX века, когда все было возведено в абсолют, мы его боимся.

Сейчас эстетика не в почете. Многие профессионалы думают, что это неважно, что если искусство социально, то оно полезно, а если оно эстетично, то не полезно. Но я так не считаю.

С экзистенциальной точки зрения искусство нужно для того, чтобы мы смогли принять реальность нашей конечности. Искусство — это как примочка, которая облегчает нам осознание того, что наш конец наступит.

Эстетка нас закрывает от страха. Мы способны на эстетическое переживание, потому что мы можем осознать свою смертность.

Считается, что если ты родил ребенка, то ты начинаешь меньше бояться смети. В этом плане искусство может заменить человеку ребенка.

Вселенная — это пляж, время — это море. Тебе просто позволяют пройтись вдоль берега и оставить свои следы. Это и есть великие произведения искусства. Я так себе представляю карьеру любого художника.

Единственный способ выжить в этом в мире — это осознанно сойти с ума, войти в режим сумасшествия, хотя это очень страшно.

Художник появляется тогда, когда человек задает себе вопрос: «Почему мне нравится то, что не принято, то, что не должно нравится?»

Художник часто находит какую-то новую форму соединения, то, что мы способны воспринимать как гармонию, но еще просто не научились этому.

Я не говорю, что искусство должно быть только экспериментальным,но я и не верю в то, что оно может быть без эксперимента.

Сумасшествие ассоциируется у нас с некой первертностью. Сейчас сумасшествием часто называют любое отклонение от принятой нормальности. Однако если ты будешь следовать этой нормальности во всех ее критериях, то станешь несчастным.

Сейчас есть такая полемика. Как должен работать художник? Искусство — это творчество или художественное производство? Творчество — это личный эксперимент, это нечто персональное, что каждый решает для себя. А второй подход — это, когда ты сначала изучаешь историю культуры и потом пытаешься сделать что-то уже в продолжение существующей темы.

Первая полностью мною осознанная выставка будет только в этом году. Это и творчество, и художественное производство. Я понял, как я работаю, как мне стоит работать. Я пытаюсь задать какой-то новый эстетический уровень.

В портрете главное — его качество, его психологизм. Мне важно сделать помимо красивой работы, именно интересный портрет.

Я начинаю работать с фотографией, но я ее стилизую. Это уже не фотография. Я, безусловно, деформирую черты лица так, как мне кажется, будет привлекательнее.

Я считаю, что если есть какой-то смысл, то о нем нужно сказать. Но искусство показывает, что есть те области смысла, которые мы не можем выразить словами.

Многие люди мне говорили, что на моих работах видят меня. Я сначала не понимал. Сейчас я понял, о чем речь. Но в этом я не уникален. Если посмотреть на классическое искусство, например, на Ботичелли, на Леонардо, можно увидеть, что все люди, которых изображают эти художники, как будто бы родственники. Художник,если он не реалист, подсознательно стилизует всех под себя. Со мной происходит то же самое.

Почему меня интересуют готические лица? Если посмотреть на то, что сейчас люди выкладывают в социальные сети, то можно увидеть, как все вечно демонстрируют, какие они счастливые, как они кайфуют от жизни. Тогда же был совсем другой психологизм. Я тоже с детстве не мог улыбаться на камеру. Мне интересна эта экспрессия.

Меня упрекают в том, что я следую шаблонам гламурной культуры. Но я считают, что с точки зрения психологизма я делаю совсем не это. Я как раз хочу предложить альтернативу того, что мы видим в массовой культуре, в журналах.

Мне интересно сопоставление с массовым образом. Сейчас мои работы могут показаться холодными. Если массовый образ станет холодным, то, возможно, мои картины станут совсем другими,веселыми, например.

Если бы мне ребенку показали то, что я сейчас делаю, думаю, я бы был доволен.