Репин…что значит эта фамилия для большинства из нас? Это нечто большое, хрестоматийное, синонимичное «русскости». Если не знать о Репине, можно подумать, что он происходил из семьи властного помещика или, по крайней мере, разбогатевшего купца или промышленника, но родился живописец в семье военного поселенца, который перегонял лошадей и держал постоялый двор. Если вкратце говорить о юности Репина, все началось с обучения топографии, затем он получил работу в иконописной мастерской, восемь лет в Академии художеств завершились золотой медалью за выпускную работу «Воскрешение дочери Иаира», и вот уже в возрасте 26 лет — небывалый успех за «Бурлаков на Волге», венская выставка, всеобщее признание, трехлетняя поездка по Европе в качестве пенсионера академии…[1]

На этом моменте сразу хочется воскликнуть и задать как минимум два вопроса. Как русский человек ощущал себя в Париже, не как путешественник, а как сознающий свое пребывание в нем следующие несколько лет? В этом контексте Репин интересен скорее как юноша из деревни (хоть и талантливый), оказавшийся в Европе, и когда я пишу «русский», то говорю даже не о национальности, а скорее о русском душевном укладе. А, во-вторых, как не известный парижской публике живописец ощущал себя в Париже, особенно в конце XIX века? Естественно, мы никогда не узнаем, как все было на самом деле — сейчас мы можем судить только по его письмам и воспоминаниям современников, которые не всегда бывают до конца откровенными.

Первый вопрос меня волнует с точки зрения культурной адаптации человека к новой стране и традициям. Это сейчас мы все мультикультурны, спасибо Макдональдсу и «Орлу и решке», но в конце XIX века мир стоял на пороге промышленной революции, с момента наступления которой мы смогли узнать намного больше о странах и континентах, и даже научились летать. Репин начал свое путешествие с Италии, а именно с Венеции. Она на него произвела неизгладимое впечатление. «…Ни одно из человеческих действий не произвело на меня впечатления более поэтического целого, как эта прошедшая жизнь, кипевшая горячим ключом и в такой художественной форме!», — пишет он конференц-секретарю императорской Академии художеств П. Ф. Исееву. — «На пиаце   С. Марка,   перед   Палаццо  дожей   хочется    петь    и    вздыхать    полной грудью»[2].

Но это, скорее, исключение, нежели правило: все последующие города он непременно раскритиковывал, и это еще мягко сказано. Вот заметки о Риме: «Приехал, увидел и заскучал: сам город ничтожен, провинциален, бесхарактерен, античные обломки надоели уже в фотографиях, в музеях». В общей сложности Илья Ефимович путешествовал по Италии 4 месяца, но так ее и не полюбил. На мой взгляд, дело даже не в Италии, а в неоправданных ожиданиях художника. Возможно, к большим ожиданиям стоит добавить щепотку юношеского максимализма и некоторой надменности, причиной которого мог стать успех «Бурлаков на Волге» и признание в Петербурге, а также простого происхождения и снобизма. То заискивание, которое выражает художник перед мадоннами Рафаэля или то, как он безучастен к римским музеям, все это — субъективные показатели, но очень репрезентативные. Так, например, разочаровавшись во Флоренции, он бежит в Рим, а из вечного города устремится в Париж, в котором его вновь будет ждать череда разочарований.

Дорога на Монмартр. 1876.

Изображения взяты с сайта http://ilyarepin.ru

Следует отметить, что поездка была семейной — уже тогда он был женат на Вере, дочери архитектора, младшей сестре друга по рисовальной школе, и растил полугодовалую дочь, которую тоже звали Верой[3]. Они долго искали жилье и решали бытовые проблемы, и оказались на Rue Veron близ Монмартра. В Париж, а тем более, на Монмартр, в то время стекались самые-самые, и в этой художественной Мекке легко было почувствовать себя песчинкой, особенно среди толп талантливых и голодных. Атмосфера и повседневность парижских будней не могли не отразиться и в задумке картины «Садко», которую заочно приобрела Академия художеств: «В этой картине выразится мое настоящее положение. В Европе, с ее удивительными вещами, я чувствую себя таким же Садко — глаза разбегаются. В каждой из прекрасных женщин я постараюсь изобразить (незаметно) всех любимых и гениальных художников, т. е. их идеал — Пракситель, Рафаэль, Веронез, Тициан, Мурильо, Рембрандт, Рубенс и пр.».

В целом, мнение Репина очень часто меняется. В письмах мы видим много восторга и одновременно непринятия, противоречивых суждений и последующих объяснений — так случилось и с Италией, и с Парижем. Одно из первых его заявлений о Париже было таким: «Жутко делается в таком городе. Является желание удрать поскорее, но совестно удрать из Парижа на другой день. Сделаешься посмешищем в родной стране, которая очень не прочь похохотать после сытного обеда над ближним». Но из письма в письмо он старается перестать «ворчать» и даже начинает восхищаться новой страной и людьми: «Французы — бесподобный народ, почти идеал: гармонический язык, непринужденная, деликатная любезность, быстрота, легкость, моментальная сообразительность, евангельская снисходительность к недостаткам ближнего, безукоризненная честность. Да, они могут быть республиканцами». 

Мы знаем немало историй о том, как творческие люди могут быть вспыльчивы, резки и бескомпромиссны. Прибавив к этому молодой возраст, мы получим непризнание «полутонов» и «получувств» — этот сгусток энергии не может мириться с несовершенствами или неоправданными ожиданиями. Только через такие резкие заявления они дают выход своей энергии, и, возможно, постоянно меняя мнение, они не могут это держать в себе и должны непременно поделиться полученными впечатлениями. Так уж случилось, что еще до возвращения в Россию критик Д. В. Стасов опубликовал некоторые отрывки из переписки с Репиным и, в частности, его высказывания о Риме, что если не вызвало скандал, то точно дало повод посмеиваться над Репиным, а журнал «Развлечение» сразу же откликнулся карикатурой и стихами: 

Пришлец из северного края, 

Художник Репин в Риме жил, 

И, там искусство изучая, 

Все галереи посетил. 

И к другу Стасову в посланье 

Прислал такое описанье: 

«Мне не по вкусу этот Рим, — 

Я очень недоволен им!..» 

. . . . 

И Стасов с ним согласен в этом. 

Он собственным авторитетом 

Его сужденье подтвердил, 

Изрекши так: «Сказать неложно, 

Как много сильного нам можно 

Ждать от художника с такой 

Талантливою головой!» 

Не правда ли, читатель мой, 

Что для судей таких, как Стасов, 

И репа лучше ананасов![4]

На этой задорной ноте мы можем перейти к теме «художника в Париже» и тому, как он ощущал себя в центре художественного арт-рынка. 

1873 год. Репин поселился в Париже, а Клод Моне уже вернулся из Англии и написал свое знаменитое полотно «Впечатление. Восходящее солнце», которое даст название целому направлению в искусстве «импрессионизм» (от фр. Impression — впечатление). Это — время перемен, отказа от академизма и четких правил в живописи, время пленэра и побега из неотапливаемых мастерских. Вот что Репин пишет учителю и художнику И. Н. Крамскому о новом стиле в живописи: «А впрочем, это время переходное: возникнет живая реакция молодого поколения, произведет вещи, полные жизни, силы и гармонии; залюбуется на них мир божий и не захочет даже вспоминать, как ворчливых стариков, предшественников; так и будут стоять они, задернутые пеленой серого тумана. Потому что очень горячо, колоритно, от чистого сердца, сплеча будут написаны новые вещи. Художники же прежние будут их не признавать и не удостаивать даже своего взгляда. Уж очень много ошибок найдут они. Не правда ли, на пророчество похоже?».

Нищая из Вёля. 1874.

Лошадь. Вёль. 1874.

Парижское кафе. 1885.

Продавец новостей в Париж. 1873.

Казалось бы, где легкие импрессионистические мазки Моне и Ренуара и где — социальные, острые, полные анализа полотна Репина? Как  они могли творить в одном пространстве, поддался ли Репин всеобщим настроениям, повлиял ли импрессионизм на Репина? Об этом больше скажут его работы. Только посмотрите на «Продавца новостей в Париже», «Парижское кафе» или «Дорогу на Монмартр». Да, это Репин, но ведь это совсем другой Репин. Среди его работ французского периода наиболее впечатляющей можно назвать «Нищую из Вёля». Тот свет, который исходит от картины, те краски, которые мы видим на полотне, не похожи ни одну из палитр художника. Эти импрессионистические маки, каноническое сено, золотые переливающиеся на солнце волосы девочки, прозрачность и невесомость летнего небосвода — для многих ценителей живописи это стало откровением. Да, Репин вырвался из мастерской, бежал на волю — к лугам, лесам и рекам, творец вышел на пленэр, и целой плеядой русских художников вместе с Боголюбовым, Поленовым и другими они отправляются на целое лето в Нормандию, на берег моря, в деревушку Вёль. Ощущение, что в Вёле Репин почувствовал как у себя дома, в Чугуеве, только лучше: «Прелестная, милая страна. Именно «счастливая», как про нее поется в опере. Дороги скатертью, и еще обсажены яблонями, каждая деревенька тонет в зелени умно насаженных деревьев, делающих ее похожей на аллею тенистого леса […] Как мило живут крестьяне, хлебопашцы: они отлично едят, пьют, как у нас только благородные, и каждая изба выписывает газету, которая читается сообща, вечером, по возвращении с работы». Всего в Вёле было написано 15 этюдов, и хотя Репин далеко не импрессионист, работа на пленэре маслом, как и отход от собственной манеры письма, только обогатили и привнесли новые элементы в художественную практику художника. Анализируя свой отпуск, он подытоживает: «Первый элементарный курс я прошел в Чугуеве — в окрестностях, в природе; второй — на Волге (в лесу я впервые понял композицию), и третий курс будет, кажется, в Вёле или на Днепре где-нибудь».

Садко в подводном царстве. 1876.

Важно отметить, что «Садко», которую художник пообещал академии и которую начинал с таким пылом, в итоге вызывала у него отвращение и, он уже совсем не хотел заниматься ее написанием: «Признаюсь Вам по секрету, что я ужасно разочарован своей картиной «Садко», с каким бы удовольствием я ее уничтожил… Такая это будет дрянь, что просто гадость, во всех отношениях, только Вы, пожалуйста, никому не говорите, не говорите ничего. Но я решил кончить ее во что бы то ни стало и ехать в Россию; надо начать серьезно работать что-нибудь по душе, а здесь все мои дела выеденного яйца не стоят». Стоит признаться, что есть в этом и часть правды: современники, которые были на ретроспективе Репина по возвращению из Парижа, отзывались о картине нелестно, да и сейчас взгляд за нее не цепляется — она кажется слишком описательной, повествовательной, совсем бездушной и неживой.

Но ведь это еще не значит, что нельзя экспериментировать и совершать ошибки, ибо только так можно понять, что — твое, а что — нет. Только пробуя на вкус, можно определить то самое, свое, индивидуальное. В конце концов, странно быть в Париже и не писать Париж, да еще и в конце XIX века — в этом водовороте открытий, нескончаемых идей, зарождающихся звезд искусства и литературы. Мы уже упомянули «Нищую из Вёля», но есть еще две впечатляющие работы французского периода: «Еврей на молитве» и «Негритянка».

Еврей на молитве. 1875.

«Еврей на молитве» — очень «репинская» картина, тонкая и психологически осмысленная. Почему-то, посмотрев на нее, перед глазами сразу всплывает «Блудный сын» Рембрандта. Я бы даже сказала, что наблюдение и характер «еврея» — «репинские», а техника исполнения «рембрандтская». Товарищ Репина, художник Алексей Боголюбов, эту картину предложил Павлу Третьякову: «Письмо Ваше получил и тотчас же сообщил Репину, что Вы его картину — этюд «Еврея старого на молитве» — покупаете. А запоздайте Вы несколько решением, так был бы здесь охотник на него, но теперь мы его уже успокоили. Да и сам Репин очень рад, что картина будет в Вашей знаменитой галерее. Надеюсь, что этим выбором моим Вы останетесь довольны, ибо я не видал ни одной картины Репина в такой силе красок и простоте…».

Негритянка. 1875.

«Негритянка» гипнотизирует, ее проницательный взгляд, естественная расслабленная поза, и рука, вольно свисающая с колена как свидетельство того, что ей безразлично мнение смотрящего на нее. Она как будто заставляет смотреть ей в глаза, но одновременно хочется уловить все детали, ее окружающие, и по ним попробовать разгадать ее и узнать чуть больше, хотя и осознаешь, что больше она не скажет и, сколько бы ты не гадал, попытки будут тщетны.

Воспитание вкуса — процесс сложный и неоднозначный, мы все признаем великие вещи, но из-за этого они не должны нравиться и будоражить сознание. Есть Рим и, сколько бы не было мнений, он останется Римом, и ни один пост или комментарий путешественника не имеет силы принизить величие Колизея, форумов или Сикстинской капеллы. Так и с Репиным: есть «Бурлаки на Волге», есть «Не ждали» и «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и много других работ — визитных карточек художника. И ни одно восклицание или отзыв после выставки не лишат этих работ величия и масштаба. Но есть то, что трогает в индивидуальном порядке, то, что западает в душу именно  смотрящему. Вряд ли, вернувшись из Москвы, кто-то говорит, что в поездке ему больше всего понравился Кремль или Красная площадь, хотя и этого не исключаю, но все же чаще мы отмечаем нечто менее значимое и «всеобщее». 

Как у Репина было с Европой, в которой он подмечал совсем не общепризнанные «вещи», так у меня случилось и с Репиным, бессознательно я отметила для себя именно эти 3 картины: «Нищая из Вёля», «Негритянка» и «Еврей на молитве». Было еще несколько, но созвучных со мной только две — «Стрекоза» и «Лунная ночь в Здравнево», которые, скорее, оказались лишь доказательством того, что Репин без Парижа не был бы Репиным. 

Стрекоза. 1884.

Только посмотрите на «Стрекозу»! Разве можно написать такую легкую и воздушную дочь Веру без этого импрессионистического чувства света, немного небрежных мазков, чувства невесомости и движения в моменте? Я вижу в «Стрекозе» продолжение «Нищей из Вёля», только уже в своем, более отточенном «репинском» стиле. Если фантазировать дальше, то можно увидеть в «Стрекозе» истоки «Девочки с персиками» Валентина Серова, который был учеником Репина, и в таком случае вопрос можно было бы поставить так: «Была бы «Девочка с персиками» без парижского Репина?».

[1] Лучшие выпускники Императорской Академии художеств, в основном окончившие с Большой золотой медалью, получали пенсию (пособие), которое, как правило, расходовали для выезда за границу для получения художественного образования и дополнительного совершенствования мастерства.

[2] Отрывки из писем приведены с сайта http://ilyarepin.ru

[3] Всего в этом браке будет четверо детей — Вера и Надя, Юрий и Татьяна. В браке они проживут 15 лет, но разойдутся, как пишут историографы, из-за разного образа жизни: Илья Ефимович тяготел к открытому дому, готов был в любое время принять гостей, а Вере Алексеевне, сосредоточенной на воспитании детей, салонный образ жизни был в тягость. После развода Репин заберет старших к себе, а младшие останутся у Веры Алексеевны. 

[4] Отрывок приведен с сайта http://www.vasnecov.ru