Имя режиссера Ромео Кастеллуччи больше, чем кого бы то ни было из современных художников, заставляет задуматься о месте и роли личности в творчестве. Ни в одном из своих спектаклей он не говорит о себе лично, он, увлеченный ролью антрополога от театра, препарирует социальные и поведенческие механизмы или вовсе размышляет над проблемами бытия и мироздания. Он не говорит о себе, но, тем не менее, всегда и только от себя. Его спектакль никогда не перепутаешь ни с чьим другим, и не стоит тратить время, чтобы свериться с программкой. Но где же в его спектаклях, каждый из которых неизменно становится событием, сам Ромео Кастеллуччи?

ромео кастелуччи

Ромео Кастеллуччи

Если вспомнить начало его постановки «Ад», первой части «Божественной трилогии» по Данте, показанной во время 62-го Festival d’Avignon на гигантской открытой площадке перед Папским дворцом, то он даже присутствует там буквально и лично выходит на сцену. «Я — Ромео Кастеллуччи», – говорит интеллигентного вида человек и тут же на него набрасываются несколько истошно лающих собак. Десять минут испуганная и вжавшаяся в кресла публика наблюдает, как овчарки с остервенением пытаются разорвать и защитный костюм, и создателя новоявленного «Ада» заодно. Режиссер в своем спектакле уничтожает сам себя. Ромео Кастеллуччи больше нет.

Тотальная обезличенность – это вообще характеристика его ада. Персонажи, герои (кажется, здесь стоит забыть эти слова) уступают место массовке. Но и с массовкой Кастеллуччи тоже разделывается. Символичное движение пальцем поперек шеи, повторенное раз пятьдесят с примерно пятьюдесятью актерами-перформерами – и вот сцена уже заполнена теснящими друг друга мертвецами. Бесконечный круговорот жизни и смерти, череда умираний, без которых не может быть и жизни. Вот в таких моментах на первый план выходит Кастеллучи-художник, Кастеллуччи-оформитель, имеющий за плечами годы обучения живописи в Болонском университете. Но на территории театра его материал – живая плоть, человеческое тело. Масса и объем задают структуру спектакля и его форму.

«Рай» – это и вовсе инсталляция, а не спектакль. Здесь обезличенность достигает своего предела. Там, в «Аду» остались отчаянный «альпинист» в набедренной повязке, взбирающийся по стене Папского дворца до самой высокой ее точки, изолированные в прозрачном кубе дети, Энди Уорхол. В раю мы не найдем никого. И в этот рай вход заказан абсолютно всем. Есть одна возможность: присев на колени, подглядеть в отверстие в двери. Пространство рая, организованное в церкви селестинцев, затоплено водой, посреди комнаты стоит сгоревший еще в части «Ад» рояль, брызги в лицо и шелест, очевидно от крыльев ангелов, о присутствии которых можно догадываться только по звуку и мелькающему черному полотнищу-крылу.

 

ромео кастелуччи

Ромео Кастеллуччи. Проект J

Что отличает Кастеллуччи как действительно большого художника, так это смелость, с которой он вторгается в те области, которые до этого были нехоженными. Другому, менее талантливому, грозило бы минное поле ошибок и перспектива стать никому не интересным. Незнакомые пространства, осмысление неосмысляемого, работа с неизведанным – это и метод, и вдохновение Кастеллуччи. Иначе все – пустая декорация. Бесполезная красота. Искусство не может называться искусством, если оно не ведет к перевороту в душе человека. Вот лишь некоторые из его тезисов.

Но Кастеллуччи будет интересен всегда. Он приговорен к всеобщему вниманию потому, что черпает свои образы из многообразия мира вокруг. Не изобретает, не придумывает, а собирает и художественно переосмысливает то, что накоплено в нашей реальности. Сам он говорит, что форма спектакля может таиться в любом жизненном феномене: чей-то подслушанный разговор, лица случайных прохожих, картины, любые увиденные образы.

«Возможно, реальность – это что-то вроде сада, где растут всевозможные фрукты, сначала их нужно разглядеть и увидеть, потом суметь достать. Просто надо иметь это понимание: что и когда нужно сорвать».

Итак, все необходимое для спектакля собирается и выталкивается на сцену: актеры, предметы, свет, звуки и даже запахи. Тут режиссер Ромео Кастеллуччи отходит в сторону, это момент, когда спектакль должен начать собственной жизнью.

Постановки Кастеллуччи – это раблезианский, шокирующий, но проникнутый интеллектуальностью разгул плоти. В «Весне священной», поставленной на Рурской триеннале, из сорока машин на сцену беспрерывно сыпется шесть тонн костной пыли, добавляя инфернальности музыке Стравинского. «Проект «J». О концепции Лика Сына Божьего» дает картину ухаживания сына за старым немощным отцом, страдающего от недержания, которая к тому же разворачивается на фоне огромной репродукции портрета Христа Антонелло де Массины, по которой стекают (искусственно выполненные, конечно) экскременты. Огромный экран в спектакле «Юлий Цезарь. Фрагменты» в режиме реального времени показывает процесс введения эндоскопа в нос актера. А знаменитый шекспировский монолог Марка Антония произносит онкологический больной с удаленной трахеей, так что все слова сопровождаются хрипом, свистом и попутной, опять же, проекцией смыкающихся голосовых связок. Такие примеры крайней физиологичности и сделали из просто Ромео Кастеллуччи «самого радикального режиссера современности». Но видится, что его натурализм – это не что иное, как проявление борьбы со смертью и тлением. Радикальная попытка ухватить ощущение живой, конечно, далеко не всегда приятной, но дышащей плоти.

ромео кастелуччи

Ромео Кастеллуччи. Моисей и Арон

Возможно, кто-то увидит здесь лишь смерть и поэтизирование неизбежного угасания, воспевание идеи бессмысленности и трагичности человеческой жизни. Но, говоря о Ромео Кастеллуччи, стоит держать в памяти одну из ключевых сцен его «Ада», да и вообще всего его творчества. Речь о том вскользь упомянутом альпинисте, взбирающемся вверх по стене высотой с десятиэтажный дом. Две с лишним тысячи человек десять минут, которые в этот момент, естественно, кажутся вечностью, наблюдают за тем, как молодой человек в набедренной повязке карабкается по невидимым выступам и выщерблинам на немыслимую высоту. Но когда его фигура на фоне темного неба останавливается на крыше Папского дворца и с гордостью осматривает все сверху вниз, он теперь кажется сверхчеловеком, сумевшим покорить и неприступную стену готического собора, и всю западную культуру в ее лице, и, что самое главное, самого себя.

 

Каждый спектакль Ромео Кастеллуччи – это победа над самим собой – и режиссера, и зрителя. Преодоление страха перед неизвестностью, страха идти не по проторенной дорожке и самому собирать эти крупицы жизни и смерти, которые явят себя на сцене. И каждый новый спектакль, как чистый лист, как белый холст, таящий в себе бесконечное множество еще не материализованных образов. В конечном итоге самое страшное – сделать самое первое прикосновение кистью.