Сергей Полунин. Обойдемся без громких слов и эпитетов в его адрес – ими забиты все мировые СМИ с тех пор, как в 19 лет он стал самым молодым премьером в истории труппы Королевского балета в Лондоне, а затем разорвал с театром бессрочный контракт. Так он выступил против системы, беспрепятственно эксплуатирующей артистов и запрещающей им быть «танцевальными космополитами». Мечта о том, чтобы артисты балета обрели интернациональность и право не находиться на привязи у какой бы то ни было труппы или страны, жива, должно быть, со времен «великих невозвращенцев». В некотором роде невозвращенцем стал и сам Полунин, скандально уехавший оттуда, где, как нередко вздыхают в России, трава зеленее и жизнь слаще. По иронии судьбы, а, быть может, закономерности, теперь его творческие и рабочие планы связаны с территорией, противостоящей политической блокаде и санкционным атакам. С августа этого года танцовщик вступил в должность исполняющего обязанности ректора Севастопольской академии хореографии (ее открытие намечено на 2022-й год) и в своем решении не сомневается, а на днях даже успел отыграть премьеру нового спектакля в Италии. 

Фотографии: Анна Аристова

Премьера балета «Ромео и Джульетта» в постановке Йохана Кобборга состоялась 26-го августа в Вероне. Вы исполнили партию Ромео и участвовали в создании спектакля. Довольны тем, как все прошло?

В принципе – да. Супердоволен. Я думал, как это все будет… Йохан все сделал на высшем уровне вместе с моей командой, и я был не то чтобы удивлен, но… Мы сделали еще лучше, чем задумывалось.

Балет был показан на сцене античного амфитеатра Арена-ди-Верона – места, не только впечатляющего своим масштабом (спектакль могли увидеть около 11-ти тысяч зрителей), но и творчески «намоленного». Должно быть, танцевать в таком пространстве – это что-то особенное? 

Танцевать на такой арене – мне кажется, лучшего состояния нет. Это пространство дает крылья. Ощущение, что все шире, больше, и еще свежий воздух, небо. Был момент во время спектакля, когда Джульетта (Алина Кожокару, прима-балерина Английского Национального балета в Лондоне. – прим. Е.П.) указывает мне на звезду, которую я как бы дарю ей… и звезда была настоящей. Зрители тоже подняли головы и увидели ее! Какая-то особая магия.

Romeo and Juliet © Luca Vantusso

В партии Ромео вы дебютировали. Как так сложилось, что за свою насыщенную карьеру вы не станцевали Ромео ни в одной из редакций? Персонаж не вызывал интерес?

Если честно, не вызывал. Никогда не чувствовал никакой связи. Он казался мне таким слащавым, романтическим. В «Ромео и Джульетте» я на самом деле много танцевал, но другие партии, и я так наслушался музыки, столько натанцевал этот балет, что, наверное, чуть перенасытился его идеей. Но сейчас все состоялось, и, хочу сказать, это не было запланировано, все получилось скорее случайно. Мне предложили сделать проект в Вероне, а Йохан захотел ставить «Ромео…», и только где-то через месяц мы подумали, что это прямо идеальное совпадение, потому что изначально я хотел ставить в Лондоне, а тут – Верона.

Правильно ли я понимаю, что этот спектакль – часть вашей задумки по «перезагрузке» классики?

У меня много идей, но одна из ключевых – подача классического балета современному зрителю. Речь не об изменении движений. Есть модерн, есть неоклассика, а есть классический балет. Мы идем по их граням, но не уходим от классического балета. Все должно выглядеть как классика: движения, костюмы, подача. В противном случае это будет как рэп в опере – уход от жанра. Мы просто по-другому выстраиваем то, что уже известно.

Судя по вариации вашего Ромео, которая уже есть в сети, действительно, ничего нового – те же jeté en tournant, sissonne… В чем все-таки отличие от того, что уже было сделано до вас? 

Вот в этом и была идея: все уже придумано, все движения, но их нужно по-другому скомбинировать, обновить, сделать другую подачу, другую скорость. Это эволюция классического балета. Это та же классика, только мы ее создаем сейчас, и она будет жить так же долго, как живет «Спартак» Григоровича. У меня нет задачи обновлять идеи балетов, но мы показываем, как их можно делать сейчас: с другими костюмами, декорациями, пространственными решениями, комбинациями. Мы не уходим далеко от сюжетной истории. 

Нет опасения, что такие постановки могут быть записаны в балетную попсу? Вспоминаются слова журналиста Эдуардо Галеано, заметившего, что мы живем в культуре упаковки, презирающей содержимое.

Мне очень нравится популярная культура, и я считаю, что «популярность» вовсе не означает «плохое качество». Но, к сожалению, когда исполнители уходят в массовость, они в итоге не всегда следят за качеством – возможно, думают, что зритель и так все «съест». Это приводит к лени, нетребовательности. Я же, наоборот, хочу подтянуть массовую культуру к чему-то более высокому, чтобы у зрителя развивался вкус, чтобы ему нельзя было скармливать дешевое искусство. Качество и вкус должны быть и в массовой культуре. Балет должен трогать, он должен вызывать чувства, это красивое искусство, и его универсальный язык понимают все. Но пока балет элитарен. Театр – дорогое увлечение, созданное для элиты, и элита отгораживается от остальных людей. В России, правда, балет более доступен, потому что здесь это искусство очень любят, и Россия – одна из стран, которая его очень насытила. Но все равно билеты дорогие, на меня – тоже. Я хочу сделать свои проекты более доступными, но у меня не всегда есть такая возможность, поскольку существует серьезная финансовая зависимость: когда делаешь проект, ты должен заплатить аренду, оплатить костюмы, декорации, зарплаты и после этого хотя бы выйти в ноль. Поэтому цены высокие. Постановка «Ромео и Джульетты» стала очень дорогой, и мне некоторое время предстоит отдавать за нее свои деньги. И все-таки я считаю, что балет может быть бизнесом, его надо рассматривать как бизнес тоже, потому что от этого зависят зарплаты артистов. Искусство – искусством, но бизнес-составляющая балета должна быть мощной.

Ваш гастрольный тур по миру похож на марафон по странам, площадкам. Кроме того, вы вступили в должность и.о. ректора Академии хореографии в Севастополе, тем самым связав себя двойной, а, быть может, и тройной профессиональной нагрузкой, если учесть, что вы «прикреплены» к Баварскому балету как солист. Как планируете исполнять все обязательства?

Я считаю, на все всегда можно найти время, если не отвлекаться на то, что уводит тебя от выполнения своей миссии. Даже у меня есть три-четыре часа, на которые я могу зависнуть в телефоне. Ректорство – новое событие, и сейчас все идет потихоньку, шаг за шагом. Главное – меня поддерживают правительство и моя команда. Главное – самому себе не ставить рамок. Помню, когда я приехал в Россию, я подумал: «Блин, да это самая свободная страна в мире!». Мне здесь свободно, здесь я меняю свой мир и вижу, как и окружающий мир меняется вокруг меня. Есть бумажная работа, есть финансовая ответственность, но больше всего меня интересует художественная часть – развитие детей, самой школы. Уже в ближайших планах задействовать воспитанников Академии в своих творческих проектах, в конкурсах на телевидении. Балет надо популяризировать, в том числе, для того, чтобы больше мальчиков приходило учиться. 

С мальчиками в балете всегда проблематично.

Да, и, к сожалению, в балете для мальчиков нет такого… cool, понимаете? Того, чего хотят мальчики, чтобы говорить о балете «wow, cool!».

Балет – не в числе тех профессий, что подчеркивают мужественность.

Потому что брендинг плохой. Балет, мне кажется, неправильно позиционируется, и все это привело к появлению стереотипов. Да и сам вид мужчины в лосинах… Надо же объяснять мальчикам, для чего на сцене костюмы именно такие. А лосины для чего? – для линий, для эстетики. Нужно углубляться в эти вопросы, чтобы они не казались смешными или неловкими. Мужской танец важен, и ведь все мужчины танцуют – детьми, на свадьбах, в клубах. Когда мы счастливы – мы танцуем. Танец – еще не раскрытый человеческий язык, мы не знаем его, но он раскрывает танцующего.

Соглашусь, но мода и тренды делают современный мужской танец все более женственным, зачастую даже жеманным… У многих современных танцовщиков растяжка лучше, чем у балерин, они поднимают à la seconde и battements на 180°, это считается престижным.

Да, но в этом виноваты сами мужчины, танцовщики. Понимаете, кто чем богат. Я не против этого, но мне нравится другой мужской танец, другие персонажи вроде Микки Рурка, что-то более брутальное. Образ брутального мужчины… Его мало сейчас в мире, он уходит из кино, из танца. Не вполне понимаю, кем это диктуется, но интуитивно я это не поддерживаю.

Со стороны может показаться, что ректорство – задел на то, чтобы постепенно оставить сцену.  В фильме «Танцовщик» вы сказали: «Я сделал в танце всё, что хочу, и сейчас мне нужна нормальная жизнь». С тех прошло почти четыре года, а вы, как и прежде, танцуете.

Думаю, это было сказано больше для фильма (смеется). Нет, планов уйти со сцены у меня нет. Мне нравится создавать новое. Но это пришло только сейчас, где-то ближе к 30-ти годам – тогда я обрел свободу танца. Перед выходом на сцену есть напряжение, иногда страх, всегда – эмоции, адреналин, но больше нет самой борьбы против танца. До 30-ти лет я боролся, у меня все внутри восставало против того, чтобы заниматься танцем.

Кажется, в том же «Танцовщике» вы признались, что не выбирали балет, это было решение вашей мамы. И немного шокирующе прозвучало, что вы втайне всегда надеялись получить травму, чтобы больше не танцевать.

Ну… Мне кажется, это был переходный период, когда обвиняешь других, не принимая ответственность на себя. Период взросления у меня, возможно, произошел чуть позже из-за нагрузок.

Теперь Вы ответственны и за своих учеников.

Преподавание, мне кажется, – самая высокая из профессий. Когда ты становишься учителем, выше этого нет ничего. До того, как я начал давать уроки, я так не думал. Признаюсь, я считал, что если ты – учитель, значит, у тебя в жизни ничего не получилось, и у тебя не осталось другого выхода.

Romeo and Juliet © Luca Vantusso

История балета показывает, что далеко не все талантливые артисты впоследствии могут стать хорошими педагогами. Есть даже обратная закономерность: хорошими педагогами становятся как раз те, кто не добился признания на сцене, а в репетиторстве нашел свое призвание.

Не у всех есть возможность хорошо танцевать – просто не дано. Банально нет координации, например, но есть вкус. Я убежден, главное – чтобы у человека был внутренний вкус, и тогда он может привить его другим. Преподавать – значит улучшать жизнь других. Мне видны все ошибки, я был научен в свое время очень хорошо – у меня было много учителей, и я не могу дождаться времени, когда начну продюсировать других танцовщиков, помогать им раскрываться на сцене, потому что мне нравится помогать.

С детьми работать интереснее, чем со взрослыми?

С детьми, наверное, проще и приятнее, потому что когда взрослые начинают не слушаться, я не люблю быть жестким, ставить дисциплину. Мне не нравится непрофессионализм. Но я никогда об этом не скажу артисту. Дети куда податливее, в них больше желания впитывать новое.

Вы согласитесь с тем, что балетное преподавание в России – одно из самых жестких в мире? Зачастую это не только физическая муштра, но и эмоциональный, психологический прессинг.

Да. Другая система. Не знаю, правильно это или нет. Думаю, это палка о двух концах: на Западе никто никого не заставляет, поэтому ты сам должен дойти до результата, дотянуть, и потом ты понимаешь, что ты сам это сделал, ты понимаешь, что делать дальше, – эти навыки трудно потерять. В России, наоборот, заставляют, и когда артист переходит из школы, например, в западный театр, где он сам по себе, человек просто распадается, «разваливается» технически и не знает, что делать дальше. Но в России учителя заставляют достигать много большего – больше требуют.

Правильно ли я понимаю, что в Академии хореографии в Севастополе вы хотите наладить максимально нетравматичный процесс обучения? Но разве жесткая система не позволяет добиваться более впечатляющих результатов, и не потому ли русские артисты балета – самые востребованные в мире?

Я считаю, нет. Когда меня ругали, я только ухудшался. Любому ребенку нравится, когда его хвалят и подбадривают – он начинает еще больше стараться и улучшаться, это психология. Прессинг – опасное дело. Мне кажется, мы недооцениваем силу позитивного подхода, умения заинтересовать учеников, вдохновить их целями – что будет, например, если он освоит новое движение.

Romeo and Juliet © Luca Vantusso

Вы думали над концепцией развития академии? О балетной методике, благодаря которой севастопольские выпускники будут также узнаваемы, как выпускники Вагановской академии или МГАХ?

У нас есть два подготовительных года в запасе, поэтому какой-то сильной концептуальной загрузкой задаваться рано. Мне кажется, надо больше импровизировать, полагаться на свободу действий. Первые четыре года я учился по методике Вагановой, и это самое важное – первые годы обучения, когда закладываются все основы. После этого у меня была уже полная техническая свобода, все facility. Мне все давали танцевать.

Стиль театра и балетной школы во многом определяют культурные традиции, история города, в котором они находятся. Петербургский балет отличают рафинированный аристократизм, чистота позиций, все это перекликается с архитектурой города. В Москве танец, напротив, энергичный, напористый. В Севастополе пока театра и школы нет, но это вопрос времени. Как стиль южного города, по-вашему, может отразиться в классическом балете?

Театры – отображение истеблишмента, структуры государства, поэтому везде свои рамки и правила такие же, какие дает государство. В Лондоне Королевский балет холодноватый, сдержанный, точно такой же, как и культура англичан. И в труппе тебя так же сдерживают – ограничивают жесты рук, эмоции. В Лондоне нельзя танцевать от души – англичане стесняют, полагаясь на свои традиции. Крым – развивающаяся территория, и это здорово, потому что сейчас там будет создаваться все абсолютно новое. Еще нет правил, нет традиций. То, что город морской и южный… Конечно, это скажется. Вообще морским воздухом дышать полезно! Я хотел бы дать молодежи чуть больше свободы, чем это обычно принято, потому что когда видишь балетных детей… Они ходят как роботы, боятся слово сказать, а видишь оперных детей – они же совершенно другие, раскрепощенные. Ну как может быть балетный артист зажатым настолько?

Быть может, только в жизни? А сцена преображает.

Ну как же только в жизни… Жизнь и сцена – они же рядом, и на сцене всегда видно человека, его характер, его темперамент. 

В первый набор севастопольской Академии для учебы на подготовительном отделении было отобрано 20 детей для первого-второго классов. На что вы обращали внимание во время отборочных туров прежде всего?

На отборочных я, если честно, был очень удивлен, какие талантливые дети пришли просматриваться. Самое странное было то, что они уже пришли суперподготовленными – растянутыми, гибкими полностью, т.е. у них по физическим данным все выстроено и сделано. В комиссии было несколько человек, кто-то обращал внимание, главным образом, на данные, а мне всегда больше интересны индивидуальность, характер, потому что на сцене все-таки смотришь на живого человека, который либо цепляет, либо нет. Конечно, тут есть сложности, потому что порой данные сомнительные, и при просмотре не всегда удается разглядеть индивидуальность, артистичность – то, что может скрываться за этими скромными данными. Зачастую нужно знать натуру ребенка, чтобы понять, на что он способен. Нельзя увидеть на просмотре и того, насколько ребенок развит, – как быстро соображает, переваривает информацию, насколько быстро будет развиваться. У кого-то ДНК быстро схватывает, у кого-то – не очень. Именно поэтому набираются дети, прежде всего, с хорошими данными, но даже за красотой данных я все-таки старался увидеть какую-то искорку, характер, неординарность, сложность, даже странность, потому что все это интереснее.

Вы как-то сказали, что даже год в одном театре для вас – много. А что насчет создания школы? Это долгий и скрупулезный процесс. Не может случиться так, что вы потеряете интерес, как это случилось с Королевским балетом, например?

С академией поэтому и нужно как можно скорее создавать что-то новое. Пусть постоянно приезжают хореографы, чтобы ставить на детей номера, пусть жизнь бьет ключом. Именно жизнь, а не система. Если я выстрою систему на 50 лет вперед… Вы же понимаете, жизнь меняется каждую секунду, нельзя артистов балета штамповать по одному лекалу. А еще в Севастополе будет театр, его тоже надо делать, так что интересного хватит. 

Для большинства стран мира статус Крыма остается спорным. Ради работы в Севастополе вы готовы потерять какие-то возможности за границей, выход на западный рынок?

Я уже потерял все, что мог потерять, и сейчас выстраиваю новую линию. Это ни хорошо ни плохо: мне интересно и так, и так. Конечно, работа в Крыму точно что-то перекрывает. Точно есть запреты, есть санкции, правда, пока небольшие. Просто я иногда иду, как танк, прицельно – в Вероне местные политические группы дважды пытались заблокировать мое выступление. Но я убежден, что влияние России в мире очень сильно, и потому вижу скорые благоприятные для России изменения, изменение ее политического облика. Россию начнут любить, потому что без нее никто не может обойтись. Во Франции тысячи людей остаются безработными, встают заводы из-за того, что в страну не поступает наш алюминий. Не признавать Крым, я считаю, глупо. 

Romeo and Juliet © Luca Vantusso

Специфика работы ректора такова, что в ней бытовой рутины больше, чем творчества. Насколько вы готовы заниматься этой рутиной? Правда, что решение части задач взяла на себя администрация Президента?

Мы вот до интервью сидели, подписывали множество бумаг… Да, у меня нет такой цели в жизни – заниматься бумагами и деньгами, но на данный момент мне необходимо было запустить все быстро и эффективно. Администрация Президента поможет – это 100 процентов. Это для меня как подушка безопасности, потому что я только учусь создавать школу, а с такой поддержкой не могу проиграть или сделать что-то не так в принципе. Мне помогают, и я застрахован от ошибок.

Но в таком случае должность художественного руководителя вам подошла бы куда больше.

Фактически я и буду художественным руководителем. Почему бы не совместить? Это же фактически обязанности генерального директора в театре – заниматься бумагами, финансами и креативной работой. В Королевском балете, например, есть менеджер компании, и он занимался только финансовыми вопросами. Правда, недавно он занял должность художественного руководителя. Не знаю, это хорошо или плохо, но такое может случаться. Конечно, мой интерес – художественный, творческий. Посмотрим, как все сложится через некоторое время, но, повторю, на данный момент, чтобы все запустить быстрее, было принято такое решение. Я не верю в ожидание. Я за скорость и качество. Предпочитаю действовать и уже на ходу разбираться, иначе можно никогда не начать и ничего и не сделать.

Вам не кажется, что для должности руководителя академии ваша фигура в некотором роде уязвима? К примеру, слышны обвинения, что у вас нет педагогического или иного образования, нет достаточного опыта для того, чтобы профессионально руководить академией. Что вы можете ответить на это?

Думаете, тем, кто так утверждает, все известно? Полагаю, они только считают, что все знают. У меня есть два образования – педагогическое и хореографическое, которые я получил в Украине, в Херсоне, несколько лет назад. Меня бы не утвердили в должности, если бы у меня не было образования, в документах все расписано строго. Вместе с тем, если ждать долго человека «правильного», с идеальным резюме, можно упустить время и потерять идейную поддержку от государства. Мне важно запустить процесс. А распространяемые слухи… мне удивительно это. Наверное, это конкуренты или люди, обиженные на жизнь.