Крыльями бьет мотылек.

Хочет их белому маку

Оставить в прощальный дар.

Басё.

Сильфида. Джеймс - Филипп Стёпин. Снимки Наташи Разиной © Мариинский театр

Еще недавно Нагахиса Мэй, 18-летняя балерина Мариинского театра, рассказывала в интервью для «Beatrice Magazine»  о работе в петербургской труппе и своих мечтах (например, станцевать партию Жизели), а уже 7-го октября состоялся ее дебют хотя и в другом, но тоже романтическом образе  – Сильфиды.

Трудно не заметить, с каким вкусом подбираются партии для репертуара Нагахисы: мечтательная Маша в «Щелкунчике», фарфоровая Принцесса Флорина в «Спящей красавице», лиричная вариация из трио Теней в «Баядерке», Бабочка в «Карнавале», сверстница Джульетты в «Ромео…». Все появления в новых ролях – деликатные, хорошо обдуманные и, что приятно, не нацеленные на резонанс. Громкие дебюты, как правило, призваны зафиксировать нечто экстраординарное – то, что яркой строчкой украсит портфолио артистки (таким в свое время стал дебют 17-летней Светланы Захаровой–воспитанницы Академии в партии Жизели, а 14-го октября нынешнего сезона – дебют 18-летней Марии Хоревой в «Пахите»). К счастью для театрального Петербурга, это поветрие из сферы шоу-бизнеса, все настойчивее проникающего в балет, еще не стало традицией.

Нагахисе же удается чувствовать и настроение города, гостья которого она с недавних пор, и неписаные законы петербургского балета с его аристократичной сдержанностью, достоинством самопрезентации. Не потому ли ее дебют в «Сильфиде» – балете не претенциозном, но по-своему замысловатом – стал таким же естественным, как и лесные танцы легкокрылых дев, духов воздуха?

Хрупкая по своему внешнему виду, с нежной головкой на тоненькой длинной шее, трогательная во всей своей миниатюрной фигуре – такова Сильфида Нагахисы Мэй с первого взгляда на нее из бенуара, когда с воздушными поцелуями и замирающими арабесками она, как мотылек, порхает вокруг дремлющего Джеймса (Ф. Степин). Прыжки вроде бы и не высокие, в них напрасно искать элевацию, но они лишены усилий и жесткости при контакте с полом, поскольку балерина невесома и движения ее координированы. 

Перенята Нагахисой и романтическая постановка рук: исполненные игривости, они рассказывают о переменчивых желаниях Сильфиды даже нагляднее ее детского личика. Красиво круглятся локти и кисти в позировках, которые выдают движения ее наивной, избалованной души: вот дух воздуха сердится и печалится, а вот радуется и дразнит. Откуда столько чуткости, безукоризненной танцевальной интуиции в этой японской девушке? Трудно представить, что она, разучивая партию, смотрела литографии 1830-х годов, которые сохранили для нас жестикуляцию Люсиль Гран и Марии Тальони, донесли жеманный изгиб каждого их пальчика. А между тем ее Сильфида будто бы выпорхнула с гравюр художника Александра Лакоша, очевидца рождения этого сценического образа и, конечно, поклонника балетных «звезд» своего времени.

Не секрет, что Август Бурнонвиль, хореограф, подаривший датскому балету «Сильфиду», ставшую одним из его символов, ставил спектакль для камерной сцены. Отсюда изобилие мелкой техники, которая требует от исполнительницы особой тщательности в «отделке» движений. И в этом тоже оказалась хороша Нагахиса Мэй, выписывавшая аккуратными стопами бисерные заноски, pas brises, pas soubresaut – партерные, но легкие. Хочется верить, что балерина не изменит своей манере танца и тогда, кто знает, не появятся ли вскоре в Мариинском театре новая Аврора, Жизель или Мария, похищаемая Ханом Гиреем?..