Рассуждаем о крике природы по картинам Э. Мунка «Крик» и «Тревога» и рассказу В. Шукшина «Залетный»

Истинная красота заключается в мимолетности ее обозримости. Серость невесомой дымки, пронизанной лимонными рассветными лучами и застывшей над темной зеркальной гладью, поросшей камышами, всплеск воды, седобородый рыбак, жмурясь от солнечных зайчиков, закидывает ветхую удочку.

Уставший от бесконечной гонки городской житель мягко падает на сочную летнюю зелень, смотря на простирающуюся бесконечную лазурь цвета только купленной голубой гуаши, и пускает мыльные пузыри.

Пахнущий древесиной мольберт художника залит мандариновым закатом – плотный дым клубами поднимается из его набитой табаком трубки, приплясывая тенями на обшарпанных стенах и растворяясь в порывах ветра открытого нараспашку окна. Но солнце встает и садится слишком быстро, а насыщенность зелени исчезает ближе к пасмурной осени – это бесценные секунды, данные всем равноправно, однако все ли готовы замечать их? Замечать палитру оттенков серости облаков или, может, отдаленное чириканье майских птиц. Природа позволяет наслаждаться своей многогранностью каждое мгновение, вызывая в неравнодушных душах отклик, окутанный теплой подачей глубоких чувств. Переломом сознания у Л. Н. Толстого становится раскидистый дуб, у Л. Кассиля – зеленая веточка, а у Э. Мунка – зарево Осло-фьорда с холма Экеберг в Христиании.

«КРИК»

Норвежский «Skrik» («Крик») – отличительная серия картин, воплощенная в промежутке между 1893 и 1910 годами художником-экспрессионистом Эдвардом Мунком, чьи работы всегда отличались загадочностью восприятия заложенного в них смысла. Мы проанализируем две картины из серии: «Крик» 1893 года и «Тревогу» 1894 года, а также проведем параллели между двумя схожими на первый взгляд картинами.

krik-prirody

Эдвард Мунк, «Крик», 1893-1910

Мост – граница между природой и человеком невидящим, неслышащим, нечувствующим.

Картина 1893 года мгновенно приковывает взгляды посредством игры цветовых контрастов: огненное зарево переплетается с холодным темно-синим фьордом, создавая блики на его поверхности, которые в свою очередь визуально воплощают образ живого могущественного существа, ворочающего глубины. Накал пронизывает пространство, искажая его формы, прочерченные линии ломаются под натиском дисторсии, цветовая палитра разграничена несовместимостью, а перспектива стерта. Во всем этом хаосе нетронутым остается лишь уходящий вдаль древесный мост, на котором стоят герои картины, являющийся неким противопоставлением, даже протестом происходящему.

Широко открытый рот примитизированной фигуры на переднем плане, окруженной изогнутыми звуковыми волнами, материализованными в формах заднего фона, сразу задает зрителю вопрос: «Что происходит?».

Импульс, идущий из центра картины, выходит за ее пределы: энергия отчаяния подминает окружающий мир. А может, это есть крик самого окружающего мира? Крик мольбы о спасении.

Мост – граница между природой и человеком невидящим, неслышащим, нечувствующим. Человеком настоящего времени, окруженным беспрерывным обрастанием болезни цивилизации, запертым в глухих кварталах бетона, а самое главное – не замечающим гармонии внешней естественной среды, да и не имеющим особого желания замечать. И природа кричит. Кричит, содрогаясь и трансформируя, в попытках привлечь внимание. «Я здесь, прямо сейчас, заметьте!». Но крик выливается в пространство зря, чему свидетельствуют две безразличные фигуры позади. Они – трагичные люди современности.

Анализируя картину с другой стороны, обратимся к непосредственному объяснению Э. Мунка, упомянутому на страницах его дневника в записи «Ницца 22.01.1892»:

«Я шёл по тропинке с двумя друзьями — солнце садилось — неожиданно небо стало кроваво-красным, я приостановился, чувствуя изнеможение, и опёрся о забор — я смотрел на кровь и языки пламени над синевато-чёрным фьордом и городом — мои друзья пошли дальше, а я стоял, дрожа от волнения, ощущая бесконечный крик, пронзающий природу».

В центральной фигуре, следуя цитате, художник изобразил обрушавшееся внутри него самого волнение: возможно, мгновение прекрасного, считанные секунды конкретности происходящего, поразили Мунка, и он прозрел, всецело отдавшись чувствам, растворившись в слиянии зарева и темной синевы.

Миг переломил пережитки, и художник, рисуя отчаянно кричащий образ с поднятыми руками, закрывающими уши от нескончаемого шума извне, изображает посыл желания отчуждения. Будучи одиноким, отвлеченным от бешеного потока жизни, легче прервать течение на секунду и открыться очарованию природы, находя отклик в стучащих по асфальту каплях дождя, разбивающихся на тысячи таких же элементов, в переливании золота пшеничных колосьев растянувшегося луга. Каждый сам находит для себя надлом, помогающий воспринимать мир иначе. Потребность заключается лишь в умении прислушиваться к собственному сознанию, распахивая сердце скоротечному прекрасному. Готовы ли Вы?

«ТРЕВОГА»

krik-prirody

Эдвард Мунк, «Тревога», 1894

Задний фон картины «Тревога» повторяет мотивы «Крика», но цветовая гамма словно опустилась на один тон – зарево становится багровым, а чудовище внутри фьорда как будто слегка утихомиривается.

Направленные на зрителя тревожные лица посетителей моста заполняют пространство драматизмом, создавая напряжение – ожидание страшной катастрофы, которое прямо сейчас обрушится на героев. Ожидание передается и за пределы «Тревоги», как ни парадоксально, находя схожий отклик внутри смотрящего.

«Тревогу» можно рассматривать, как последствия «Крика»: он так и не вылился из пространства в сердца людей, и сейчас они вынуждены осознавать потерю мира – он угасает, но его последний призыв наконец-то был услышан человечеством. И призыв этот не что иное, как окрашенное багрянцем небо в сгущающихся сумерках, отражающееся в глянцевых цилиндрах. Всецелое восприятие картины нагнетает, «мертвые лица», не мигая, уставились перед собой. Все ли потеряно?

«Крик», перетекающий в «Тревогу» – иллюстрированное восприятие Э. Мунка, который отдался природе, опершись на забор и подняв глаза вверх в январе 1892 года, как в свое время на небо поднял глаза А. Болконский в романе «Война и мир» Л.Н. Толстого.

Все вместе следуют одному пути призыва: красота мимолетна. А значит, не упустите мгновение…

«ЗАЛЕТНЫЙ»

krik-prirody

В.М. Шукшин

Финальным аккордом течения всей заложенной истории «Крика» и «Тревоги» становится рассказ Василия Шукшина «Залетный» 1970 года.

Саня Неверов – главный герой рассказа – простой человек, живущий под гнетом деревни, был остро болен: «Теплый еще, слабый воробей с капельками крови на сломанных крыльях – трепетный живой комочек жизни», ясно слышащий ястребиное шуршание крыльев – смерти – над головой. И сидя на полуразвалившейся лавочке, окидывая помутненным взором раскинувшийся пейзаж, алчно ловя теплые колебания ветра, Саня говорит:

«Сорок раз видел весну, сорок раз!.. И только теперь понимаю: хорошо. Раньше все откладывал, все как-то некогда было – торопился много узнать, все хотел громко заявить о себе… Теперь – стоп-машина! Дай нагляжусь. Дай нарадуюсь. И хорошо, что у меня их немного осталось. Я сейчас очень много понимаю. Все! Больше этого понимать нельзя. Не надо».

Шумно совершая последние вдохи, Саня открывается природе, словно снимая плотную черную повязку с глаз. Теперь, ослепленный и пораженный ярким залитым светом, прозревает, понимая, что всю жизнь, стремясь гнаться за иными приоритетами, он упустил самое главное – то, чего не нужно добиваться путем материальных ценностей – красоту окружающего мира, данную каждому в равной мере. Может, именно поэтому люди не замечают такой «бесплатный» дар. Течение мыслей направлено в сторону системы «материальное есть успех». Только есть ли смысл в «ощутимом» подушечками пальцев, если внутри все так же будет оставаться нужда в нескончаемом большем?

Таким образом, «Крик» – постепенное осознание, «Тревога» — нагнетание ожидания и «Залетный» – итоги последствий образуют единую картину происходящего, в которой все логично взаимосвязано, и в которой изобразительные техники или литературные жанры становятся не так важны. Все вместе следуют одному пути призыва: красота мимолетна. А значит, не упустите мгновение…